.RU

ГЛАВА XIII - П. Д. Успенский Tertium Organum

^

ГЛАВА XIII


Голоса камней. Стена церкви и стена тюрьмы. Мачта корабля и виселицы. Тени палача и подвижника. Раз­личное комбинирование в высшем пространстве из­вестных нам явлений. Связанность явлений, кажу­щихся нам отдельными, и различие явлений, кажу­щихся одинаковыми. Как должны мы приближаться к ноуменальному миру? Понимание вещей не в катего­риях времени и пространства. Реальность очень мно­гих «образных выражений». Оккультное понимание энергии. Письмо индуса-оккультиста. Искусство как познание ноуменального мира. Искусство и любовь. Творчество любви. Любовь и оккультизм. Что мы ви­дим и чего не видим? Диалог Платона о пещере.


Нам кажется, что мы что-то видим и что-то по­нимаем. Но в сущности, все происходящее кругом нас мы ощущаем необыкновенно смутно — как улитка смутно ощущает солнечный свет, дождь,
темноту.
Иногда мы смутно чувствуем в предметах разни­цу, зависящую от их функций.
Раз я переезжал на лодке через Неву с один моим приятелем (В. М. А., с которым мне и рань­ше, и после приходилось вести много разговоров на темы, затрагиваемые в этой книге). Мы что-то гово­рили, и около крепости оба замолчали, смотря на стены и думая, вероятно, приблизительно одно и

тоже. «...Тут же и фабричные трубы!..» — сказал А. Из-за крепости действительно высовывались какие-то кирпичные закоптелые верхом трубы.
И когда он это сказал, я вдруг с необыкновенной яркостью, точно толчком или электрическим уда­ром, ощутил разницу фабричных труб и тюремных стен. Я ощутил разницу самих кирпичей. И мне показалось, что А. тоже ощутил это.
Потом как-то в разговоре с А. я вспомнил этот эпизод, — и он сказал мне, что не только тогда, а постоянно ощущает эту разницу и глубоко уверен в ее реальности. «Только позитивизм уверил себя, что камень есть камень и больше ничего, — сказал он. — Но какая-нибудь простая женщина или ребе­нок прекрасно знают, что камень из стены церкви или камень из стены тюрьмы — это две разные вещи».
И вот мне кажется, что, рассматривая данное явление в связи со всеми цепями последовательнос­тей, звеном которых оно является, мы увидим, что субъективное ощущение разницы двух физически одинаковых предметов, которое мы часто считаем только художественным образом и реальность кото­рого мы отрицаем, — вполне реально; увидим, что эти предметы действительно различны, так же как различны свеча и монета, кажущиеся одинако­выми кружками (движущимися линиями) в дву­мерном мире плоских существ.
Мы увидим тогда, что предметы, одинаковые по материалу, из которого они состоят, но различные по своим функциям, действительно различны и что различие настолько глубоко, что делает разным физически как будто одинаковый материал. Быва­ют Разные камни, разное дерево, разное железо, разная бумага. Никакая химия не уловит этой раз­ницы, но она есть, и есть люди, которые ее чув­ствуют и понимают.
Мачта корабля дальнего плавания, виселица, на которой вешают борцов за свободу, крест в степи на перекрестке дорог — могут быть сделаны из одина­кового дерева. Но в действительности это разные предметы из разного материала. То, что мы ви­дим, осязаем, исследуем, — это только «кружки на плоскости» от монеты и свечи. Это только тени ' реальных вещей, сущность которых заключается в их функции. Тени матроса, палача и подвижника могут быть совершенно одинаковы — по теням их не различишь, точно так же как химическим иссле­дованием не различишь дерева мачты, виселицы и креста. Но это разные люди и разные предметы — равны и одинаковы только тени.
И такое отношение повторяется при наблюдении всех феноменов. Мачта, виселица и крест — это вещи настолько различных категорий, атомы на­столько различных тел (которые мы знаем по их функциям), что ни о какой одинаковости их не может быть даже речи. Наше несчастье в том, что мы химический состав считаем наиболее реальным признаком тела. Между тем реальные признаки нужно искать в функциях вещи. Если бы у нас явилась возможность расширить и углубить наш взгляд на цепи последовательностей, звеньями ко­торых являются наши действия и поступки; если бы мы научились брать их не только в узком значе­нии по отношении к жизни человека, к своей жиз­ни — но в широком космическом значении; если бы нам удалось найти и установить связь простых явлений нашей жизни с жизнью космоса, то, не­сомненно, в самых «простых» явлениях для нас открылось бы бесконечно много нового и неожидан­ного.
Мы можем таким образом узнать, например, не­что совершенно новое о простых физических явле­ниях, которые привыкли считать естественными, необходимыми и объясненными, о которых мы привыкли думать, что что-то знаем о них. И вдруг мы можем узнать, что ничего не знаем, что все, что мы до сих пор знали о них, это только неправиль­ный вывод из неправильных предположений. Нам может раскрыться нечто бесконечно большое и не­измеримо важное в таких явлениях, как расшире­ние и сокращение тел, теплота, свет, звук, движение планет, наступление дня и ночи, смена времен года и пр. и пр. Вообще для нас вдруг могут объясниться самым неожиданным образом свойства яв­лений, которые мы привыкли принимать как дан­ные, как не заключающие в себе ничего сверх того, что в них видим.
Постоянность, длительность, периодичность, не­периодичность явлений могут получить для нас со­вершенно новый смысл и значение. Новое и неожи­данное может открыться нам в переходе одних яв­лений в другие. Рождение, смерть, жизнь человека, его отношения с другими людьми, любовь, вражда, симпатии, антипатии, желания, страсти — вдруг могут осветиться совершенно новым светом. Нам очень трудно сейчас представить себе природу этого нового, которое мы можем почувствовать в старых вещах; и очень трудно будет уяснить себе ее, когда мы начнем ее чувствовать. Но в сущности, только наша неспособность чувствовать и понимать это но­вое и отделяет нас от него, потому что мы живем в нем и среди него. Но наши чувства слишком примитивны, наши понятия слишком грубы для той тонкой дифференцировки явлений, которая должна открываться нам в высшем пространстве. Наш ум, наша способность ассоциаций, недостаточно элас­тичны для схватывания новых соотношений. По­этому первым чувством при знакомстве с «тем ми­ром» (то есть с этим же самым нашим миром, толь­ко взятым без тех ограничений, в которых мы его обыкновенно рассматриваем) — должно быть удив­ление, и это удивление должно все больше и больше расти по мере большего знакомства. И чем луч­ше мы знаем какую-нибудь вещь или какое-нибудь отношение вещей, чем ближе, чем фамильярнее нам они, тем больше нас должно удивлять то новое и неожиданное, что мы будем в них открывать.
Желая понять ноуменальный мир, мы должны искать скрытое значение во всем. Теперь в

нас слишком глубоко въелся позитивизм с его стремле­нием искать у всего видимую причину и видимое следствие. С багажом позитивных привычек нам очень трудно постигать некоторые идеи. Между прочим, нам очень трудно понять реальность раз­личия в нуменальном мире одинаковых предметов нашего мира с различными функциями.
Но, если мы хотим приблизиться к пониманию ноуменального мира, мы всеми силами должны стараться замечать все те кажущиеся, «субъектив­ные» различия между предметами, которые нас иногда поражают, которые мы иногда до боли ясно чувствуем, — те различия, которые выражаются в художественных образах, часто являющихся про­зрением в мире реальностей. Эти различия и есть реальности ноуменального мира, гораздо более ре­альные, чем вся майя наших феноменов.
Мы должны стараться замечать эти реальности и развивать в себе способность чувствовать их, пото­му что именно таким образом, и только таким обра­зом мы становимся в общение с ноуменальным ми­ром, или миром причин.
Очень интересный пример понимания скрытого значения явлений я нахожу в книге «Оккультный мир» («The Occult World») в письме одного индуса-оккультиста к автору этой книги А. П. Синнету.
Мы, видим огромную разницу, — пишет коррес­пондент Синнета, — между качествами двух равных количеств энергии, затрачиваемой двумя людьми, из которых один, предположим, идет на свою обычную, покойную, ежедневную работу, а другой идет в поли­цейский участок сделать донос на своего товарища. Люди науки не видят этой разницы. А мы видим спе­цифическую разницу между энергией дующего ветра и энергией вращающегося колеса.
Всякая мысль человека, появляясь, переходит

во внутренний мир и становится активным суще­ством, соединяясь и как бы срастаясь с «духом» (elemental) — то есть с одной из полусознательных сил природы.
Если мы оставим пока последнюю часть этого замечания и возьмем только первую, то мы уви­дим, что, конечно, «человек науки» не признает разницы в качествах энергии, затрачиваемой двумя людьми, идущими: один на работу, а другой с доно­сом. Для науки этой разницы не видно. Наука ее не ощущает и не признает. Но у нас есть форма познания, прекрасно ощущающая эту разницу, по­нимающая и знающая ее.
Я говорю об искусстве. Музыкант, живописец, скульптор прекрасно понимают, что можно идти не одинаково — и даже нельзя идти одинаково. Рабо­чий и доносчик идут различно.
Лучше всего понимает это, по крайней мере луч­ше всего должен понимать, актер.
Поэт понимает, что мачта корабля, виселица и крест сделаны из разного дерева. Он понимает раз­ницу камня из стены церкви и из стены тюрьмы. Он слышит «голоса камней», понимает речи ста­ринных стен, курганов, развалин, рек, лесов и сте­пей. Он слышит голос безмолвия. Понимает психо­логическое различие молчания. Понимает, что мол­чание может быть разное.
Все искусство, в сущности, заключается в пони­мании и изображении этих неуловимых различий. Феноменальный мир — только материал для художника, — как краски для живописца и звуки для музыканта, — только средство понять и выра­зить свое понимание ноуменального мира.
И ни в чем, на настоящей ступени нашего разви­тия, мы не обладаем таким сильным средством для познания мира причин, как в искусстве. Тайна жизни заключается в том, что ноумен, то есть скрытый смысл и скрытая функция вещи, отража­ется в ее феномене. Феномен — это отражение ноу­мена в нашей сфере. Феномен — изображение ноу­мена. И по феномену можно узнать ноумен. Только здесь ничего не сделают химические реактивы и спектроскоп. Отражение ноумена в феномене может понять и почувствовать только тот тонкий аппарат, который называется душой художника. «Оккуль­тизм» — скрытую сторону жизни, нужно изучать в искусстве.
Художник должен быть ясновидящим, он должен видеть то, чего не видят другие. И он должен быть магом, должен обладать даром заставлять других видеть то, чего они сами не видят и что видит он.
Искусство видит больше и дальше, чем мы. Рань­ше было указано, что мы вообще ничего не видим, только ощупываем, поэтому мы и не замечаем тех различий вещей, которые не выражаются физичес­ки и химически. Но искусство — это уже начало зрения. Оно видит гораздо больше того, что видят самые усовершенствованные аппараты. И оно ощу­щает бесконечные невидимые грани того кристалла, одну из граней которого мы называем человеком.
Истина заключается в том, что земля — это сцена драмы, из которой мы видим только отдельные бесвязные части и большая часть действующих лиц ко­торой для нас невидима.
Это говорит теософическая писательница Мабель Коллинз, автор «Света на Пути», в маленькой книжке «Illusions» («Иллюзии»). И это очень верно, мы видим необыкновенно мало.
Но искусство идет дальше обыкновенного чело­веческого зрения, и поэтому есть стороны жизни, о которых может и имеет право говорить только ис­кусство.
Таков вопрос о любви. Только искусство умеет подходить к любви, только искусство умеет гово­рить о ней.
Любовь всегда была и есть главная тема искусст­ва. И это вполне понятно. Здесь сходятся все нити человеческой жизни, все эмоции; через любовь че­ловек соприкасается с будущим, с вечностью, с ра­сой, к которой он принадлежит, со всем прошлым человечества и со всей его грядущей судьбой. В со­прикосновении полов, в их влечении друг к другу лежит великая тайна жизни, тайна творчества. Отношение скрытой стороны жизни к явной, то есть проявление реальной жизни в нашей, кажу­щейся, особенно ярко вырисовывается в этой вечно трактуемой, вечно разбираемой и обсуждаемой — и вечно не понимаемой области, именно в отношени­ях полов. Обыкновенно отношения мужчин и жен­щин рассматривают, как необходимость, вытекаю­щую из необходимости продолжения человеческого рода на земле. Рождение — вот raison d'etre любви с религиозной, моральной и научной точки зрения. Но в действительности творчество заключается не в одном только продолжении жизни, а прежде всего и больше всего, в творчестве идей. Любовь являет­ся огромной силой, производящей идеи, будящей творческую способность человека.
Когда сольются две силы, заключающиеся в любви — сила жизни и сила идеи, — человечество сознательно пойдет «к своим высшим судьбам».
Пока только искусство чувствует это.
Все, что говорится о любви «реалистически», всегда грубо и плоско.
Ни в чем так резко не проявляется различие глу­бокого «оккультного» понимания жизни и поверхно­стного «позитивного», как в вопросе о любви.
В ряду других вопросов современности у нас есть ужасный «половой вопрос». Это вопрос целиком из быта двумерных существ, живущих на плоскости и движущихся по двум направлениям — производ­ства и потребления.
Для людей существует вопрос о любви.
Любовь — это индивидуализированное чувство, направленное на определенный объект, на одну женщину или на одного мужчину. Другая или дру­гой не могут заменить любимого.
«Половое чувство» — это не индивидуализиро­ванное чувство, тут годится более или менее подхо­дящий мужчина, всякая более или менее молодая женщина.
Любовь — орудие познания, она сближает лю­дей, открывает перед одним человеком душу друго­го, дает возможность заглянуть в душу природы, почувствовать действие космических сил.
Любовь — это признак породы.
Она проявляется уже у животных в тех породах, где действует отбор, у диких хищных животных, у чистокровных лошадей, у породистых собак.
У людей любовь — это орудие совершенствова­ния расы. Когда из поколения в поколение люди любят, то есть ищут красоты, чувства, взаимности, то они вырабатывают тип, ищущий любви и способ­ный на любовь, тип эволюционирующий, восходя­щий.
Когда из поколения в поколение люди сходятся как попало, без любви, без красоты, без чувства, без взаимности — или по соображениям, посторон­ним любви, из расчета, из экономических выгод, в интересах «дела» или «хозяйства», то они теряют инстинкт любви, инстинкт отбора. Вместо «любви» у них вырабатывается «половое чувство», безраз­личное и не служащее отбору, не только не сохра­няющее и не улучшающее породу, но, наоборот, теряющее ее. Тип мельчает, физически и нрав­ственно вырождается.
Любовь — орудие отбора.
«Половое чувство» — орудие вырождения.
Различие «вопроса о любви», как его берет ис­кусство, и «полового вопроса», как его берет совре­менная реалистическая литература, показывает различие двух пониманий жизни. Одно идет по по­верхности, по видимому миру и видит только чело­веческую жизнь, другое проникает вглубь, в тайни­ки чувства и ощущает биение пульса какой-то дру­гой, большой жизни.
Ни в чем так ярко не проявляется различие раз­ных миропонимании и их отношения к миру скры­того, как именно в отношении к «любви».
Для позитивизма, для материализма любовь — это «половое чувство», «факт» и его прямые по­следствия. Любовь — это физическое явление, ко­торое описывается в учебниках физиологии.
Для дуалистического спиритуализма любовь — это власть тела над духом. Поэтому религия и мо­ральная системы, основанные на дуалистическом противопоставлении материи и духа, как двух враждебных элементов, считают любовь, как созидательницу материи, врагом духа, и ее гонят и ста­раются, насколько можно, низвести и унизить.
Для монистического идеализма любовь именно то, чем она рисуется искусству, то есть психологи­ческое явление, в котором приходят в действие и звучат все самые тонкие струны души, в котором, как в фокусе, собираются и проявляются все выс­шие силы человеческой души. Это их испытание, их экзамен и орудие их эволюции. В то же время именно этой стороной жизни человек соприкасает­ся с чем-то большим, часть чего он составляет.
Мы ясно видим тут три противоположные тен­денции. Возвеличение любви, возведение ее на пье­дестал, обожествление, превращение в культ; эту тенденцию мы видим в светлых «языческих» рели­гиях древности и в искусстве всех эпох. И затем другую, которая видит в любви предмет для стати­стического изучения, «род производства и потреб­ления», «физическую потребность», которая долж­на «удовлетворяться». И третью, которая видит в любви грех, «похоть», нечто такое, на что нужно стараться не смотреть, о чем нужно стараться не думать — и если допускать по человеческой слабо­сти, то в силу необходимости и из снисхождения к человеческому несовершенству.
Странным образом самый материалистический взгляд на любовь, видящий в любви только «факт», «сношение» и его прямые последствия, в сущности сходится со взглядами нравственных реформаторов и моралистов, видящих в любви один только грех и соблазн, которого чем меньше, тем лучше.
Это вполне понятно. Истинно монистические ре­лигии, как, например, греческие мифы, не были враждебны любви.
Вся разница вытекает из дуалистического или монистического миропонимания. Искусство всегда было монистическим — и поэтому оно всегда было язычеством в глазах дуалистических религий, ви­дящих в жизни борьбу духа с материей, и фантас­тикой в глазах материализма, видящего в жизни только физическое явление и не видящего — психи­ческого.
Если мы возьмем вопрос даже строго научно, в обычном смысле этого слова, только без предвзятых ограничений, мы увидим в нем много нового, того, чего обыкновенно мы не замечаем.
Для науки, изучающей жизнь со стороны, цель любви заключается вся в продолжении человеческого рода на земле. В интересах этого продолжения рода в человечество вложена сила, влекущая два пола друг к другу. Но, говоря это, наука хорошо знает, что этой силы больше, чем нужно.
Здесь именно лежит ключ к пониманию истинной сущности любви даже для позитивного взгляда.
Этой силы больше, чем нужно. ^ Бесконечно боль­ше. В действительности для целей продолжения рода утилизируется только малая дробь процента силы любви, вложенной в человечество. Куда же идет главное количество силы? Мы знаем, что нич­то не может исчезнуть. Если энергия есть, она дол­жна во что-нибудь перейти. И если только ничтож­ная дробь энергии идет на созидание будущего пу­тем рождения, то остальная часть должна тоже идти на созидание будущего, но другим путем. Мы знаем в физическом мире много примеров, когда прямая функция вещи выполняется ничтожной частью затрачиваемой энергии, а большая часть энергии тратится как будто напрасно. Возьмем обыкновенную свечу. Она должна давать свет. Но в сущности, дает гораздо больше тепла, чем света. Это печка, приспособленная для освещения. Но для того, чтобы давать свет, она должна гореть. Горение — необходимое условие получения света от свечки. Нельзя горение откинуть. На первый взгляд кажется, что тепло от свечки тратится не­производительно, но, когда мы подумаем о том, что именно благодаря развитию тепла получается свет, мы начинаем видеть необходимость горения, необходимость траты большей части энергии. То же самое в любви. Мы говорим, что только нич­тожная часть энергии любви идет в потомство, большая часть как будто тратится в настоящем самими отцами и матерями на их личное наслаж­дение. Но это иллюзия. Во-первых, без этой личной траты не могло бы быть главного. Только благода­ря этим на первый взгляд побочным результатам любви, благодаря всему этому вихрю эмоций, чувств, волнений, желаний, идей — благодаря кра­соте которую она создает, — любовь может выпол­нять свою прямую функцию. А во-вторых, эта энергия совсем не тратится, а переходит в другие виды энергии, служащие тому же потомству, пере­ходит в «инстинкты» и в «идеи».
Мы видим во всей живой природе, что «любовь» является огромной силой, возбуждающей творчес­кую деятельность по всем направлениям.
Весной с первым пробуждением любовных эмо­ций птицы начинают вить гнезда. Птенцов еще нет. И намека на них еще нет. А для них уже готовятся «дома». Любовь возбудила жажду действия. «Ин­стинкт» управляет этой жаждой — поэтому она це­лесообразна. При первом пробуждении любви нача­лась работа. И одно и то же желание создает новое поколение и те условия, в которых родится новое поколение. Одно и то же желание будит творчество по всем направлениям, сводит пары для рождения нового поколения и пробуждает личное творчество в тех единицах, через которых оно действует для первой цели.
То же самое мы видим в людях. Любовь — это творческая сила. Все творчество человечества выте­кает из любви. ^ Всякое творчество непременно яв­ляется делом двух полов, сознательным или бессоз­нательным. Одна сторона этого факта нам хорошо известна. Мы знаем, что женщина одна не может иметь детей. Нужна творческая сила мужчины. Нужно оплодотворение. Это мы знаем. Но мы не знаем, что вся творческая деятельность мужчины идет от женщины. Как с внешней, физической, сто­роны — для целей рождения детей — мужчина оп­лодотворяет женщину, прививает к ней зачаток новой жизни, так с внутренней, духовной, стороны женщина оплодотворяет мужчину, прививает к нему зачаток новых идей.
В одной книжке по «половому вопросу», кото­рая обратила на себя внимание в Германии и ско­ро должна выйти в русском переводе, одна немец­кая писательница «признает» область деятельнос­ти женщины совсем другой, чем область деятель­ности мужчины, признает, что «женщина не осушила ни одного болота, не написала ни одной картины, о которой стоило бы говорить», — и тре­бует для женщины «права иметь детей», отнятого цивилизацией.
Это довольно обычный взгляд.
Но что, если женщина осушила все болота, кото­рые когда-либо были осушены, написала все карти­ны, о которых стоит говорить?
Конечно, никто не будет отнимать у женщины права иметь детей. Но зачем отнимать у нее ее роль в творчестве мужчины? Ведь мужчина работает для женщины, ради женщины и под влиянием женщи­ны. И женщина проявляет себя в его творчестве.
Все идейное, все интуитивное творчество челове­чества является результатом энергии, возникающей из эмоций любви. Идейное творчество мужчины идет от женщины. Идейное творчество женщины идет от мужчины. Без этого обмена эмоций творче­ство невозможно. Возможно только «воспитание чужих детей». Под «идейным творчеством» я под­разумеваю всякое творчество, в котором создается или осуществляется идея. Творчество палеолити­ческого человека, делающего себе каменный то­пор, было идейным творчеством, и за этим творче­ством непременно стояла женщина. Cherchez la femme! Этот принцип нужно применять не только к раскрытию преступлений, а ко всей нашей куль­туре, созданной мужчиной — следовательно, жен­щиной. В творчестве каждой эпохи молено найти след влияния женщины данной эпохи. История культуры — это «история любви».
Мужчина и женщина должны взаимно допол­нять друг друга и взаимно возбуждать друг друга идейно, образуя вместе гармонического человека, могущего творить жизнь.
Поэтому с психологической точки зрения гармо­нический брак будет только такой, где обе стороны будут действовать одна на другую оплодотворяю­щим образом, повторяя в масштабе личной жизни действие одной на другую двух половин человечес­кого рода.
И очень может быть, что этот гармоничный брак и существует только между полами, взятыми в це­лом, — прикрывая и оправдывая своей гармонией дисгармонию, вероятно, неизбежную между людьми или возможную только в отдельные моменты.
Мужчина стремится к женщине, не думая о де­тях, он ищет наслаждения или бежит от одиноче­ства. Во всяком случае он ищет чего-то для себя. И женщина тоже ищет «счастья» для себя. Дети по­являются как бы сами по себе. Точно так же идеи, которые возбуждает женщина. Она рождает в муж­чине идеи, но это совсем не значит, что она что-нибудь сознательно дает или хочет дать. Она тоже может искать только личного наслаждения, брать мужчину для себя, для своего желания, для своего ощущения и этим самым давать жизнь новым идеям. И может совсем ничего не искать, даже не знать, не видеть мужчины, пройти мимо него и не заметить его и одним своим существованием опло­дотворить его фантазию на всю жизнь. Бесконечно разнообразны здесь способы оплодотворения духа. Иногда для этого нужно наслаждение, вся красота любви. Иногда нужно страдание, острое и глубокое, проникающее до самых глубин души. Иногда нуж­но преступление, иногда отречение, жертва.
Иногда достаточно силуэта в окне. Одной линии фигуры или одного случайного взгляда, которым обмениваются незнакомые

встречные. Поэзия знает это. Она знает ценность и того, что было, и того, чего не было в любви.
Если рождение идей есть свет, идущий от люб­ви, то этот свет идет от большого огня. И в этом непрестанном огне, в котором горит все человече­ство и весь мир, вырабатываются, утончаются все силы человеческого духа и гения.
Аскетические тенденции наложили очень тяже­лый отпечаток на наше отношение к любви и к морали. Мы не можем представить себе не аскети­ческой морали. Или полное отсутствие всякой мо­рали, или мораль, враждебно относящаяся к жиз­ни. В действительности, конечно, это самая сквер­ная ложь, какой обманывали человечество. Мо­раль, враждебная жизни, видит в любви один дым. Но мы даже из физики знаем, что дым есть резуль­тат неполного сгорания
Огонь, в котором горит человечество, это огонь жизни, огонь вечного обновления. Моралисты же с удовольствием загасили бы этот огонь, с которым они не знают что делать, который нарушает поря­док в их Вселенной и которого они боятся, чув­ствуя его силу и власть.
И они дуют на него, не понимая, что это начало всего. Божество, которому поклонялись древние на­роды в лице Солнца и его лучей и в лице Огня.
Поэтому только искусство может говорить о любви.
Нет ничего циничнее и грубее холодного морали­зирования, которое видит в любви грех и похоть.
Например — какая темная ложь кроется во всех моральных рассуждениях «Крейцеровой сонаты» и « Послесловия ».
«Спросите чистую невинную девушку или ребен­ка, и они скажут вам, что это гадко и стыдно », — «сама природа устроила так,

что это мерзко и стыдно ».
Но что это?
Как вы объясните ребенку, о чем идет речь? Он не может ответить на вопрос «Послесловия», не может, потому что его нельзя спросить. Слова не выражают эмоций, а речь идет об эмоциях. Нельзя же отрезать внутреннюю сторону от внешней и спрашивать о внешней, не касаясь внутренней.
Как же объяснить ребенку, о чем его спрашива­ют?
Все, что можно сделать, это описать грубыми ана­томическими и физиологическими терминами вне­шнюю, физическую сторону любви. Но внутренняя, психологическая, эмоциональная остается закрытой, а ведь именно в ней заключается главная сущность. Если «глухой» будет описывать рояль и скажет, что это «черный ящик» на трех ножках, который от­крывают с одной стороны и стучат по нему пальца­ми», то это не будет правильное описание. Анатоми­ческие и физиологические термины, как и все на свете, необходимы на своем месте в учебниках и курсах анатомии и физиологии; но они не годятся для определения эстетического и морального харак­тера любви, и здесь они являются грубыми и ненуж­ными и, главное, не верными. Разве этими термина­ми можно описать то, о чем в действительности идет речь? Разве они передадут мысли и чувства, появляющиеся у людей, когда их касается любовь? Разве передадут они перемену темпа, ощущения и вкуса жизни? И разве из-за этих внешних фактов люди горят в неугасимом огне? Внешняя сторона любви — это только поворот ключа в замке... от ящика Пандоры. Как объяснить это ребенку?
Искусство может это объяснить. Но не анатомия, не физиология и не двумерная мораль...
А такое изображение любви, какое даст искусст­во, никому

не покажется гадким и стыдным В волшебный мир эмоций может вводить только ис­кусство, и оно никого оскорбить не может.
Я не случайно назвал циничным морализм, ви­дящий в любви только одну цель, которую нужно как-нибудь поскорее достигнуть и не смотреть на остальное. Цинизм может выражаться не в одной распущенности. Может быть, есть «цинический ас­кетизм», так же как есть циническая распущен­ность. Цинизм — это психология двумерного суще­ства. Собака (kunos, откуда произошло слово ци­низм) и есть двумерное существо. Двумерная мо­раль — это циническая мораль. Она видит только внешнюю сторону явлений. Внутренняя сторона, та сторона, где возникают чувства и родятся идеи, для двумерной морали — это только какой-то случай­ный придаток к физиологической жизни.
Интересные вещи говорит Н. В. Розанов в кни­ге «Люди лунного света». Идея греховности люб­ви, идея «скверны», идея аскетизма, по его мне­нию, возникла из полового извращения, из гер­мафродитизма, из «женомужества» и из «мужеженства». Причем гермафродитизм может ничем не выражаться физически, а только психически, душевно. Содом рождает идею, что любовь есть грех, говорит он. В самом деле, что такое гермаф­родитизм психологически? «Муки Тантала, — го­ворит Н. В. Розанов, — все в себе и недостижи­мо. Следующий этап ненависть к этому недости­жимому, страх перед ним, мистический ужас — является «скверна».
Нужно только заметить, что, конечно, может су­ществовать аскетизм, не идущий из извращения. Но это не будет воинствующий аскетизм. Это не будет аскетизм, видящий скверну в жизни.
Но что в идее скверны, в идее стыдного и гадко­го очень много извращения, в этом г. Розанов со­вершенно прав.
Книга Н. В. Розанова интересна во многих отно­шениях, хотя обилие «физиологических» и «анато­мических» подробностей мешает понять основную мысль. По настроению в ней много общего с «Leaves of the Grass» Уолта Уитмена.
И ни научный материализм, ни аскетический морализм не понимают огромной трагедии любви.
Это область, в которой человеку больше всего кажется, что он живет для себя, для своего чув­ства, для своего ощущения. И именно здесь, в этой области, он меньше всего живет для себя. Он служит здесь только проводником, средством для проявления проходящих через него сил, сред­ством для проявления будущего в том или в дру­гом виде.
Желание любви — это чье-то желание жить. В своей удивительной слепоте люди думают, что это их собственные желания.
Нет ничего, чем бы человек не пожертвовал люб­ви. И нет ни одного человека, который бы что-ни­будь получил от любви для себя. И именно тогда, когда человеку кажется, что он получает что-то для себя, он получает меньше всего для себя. И тогда, когда человеку кажется, что он наиболее служит себе и своему наслаждению, на самом деле он наи­более служит неизвестному другому.
Влияние женщины на душу мужчины и мужчи­ны на душу женщины похоже на влияние природы на человека. Тут действует соприкосновение с той же самой тайной. Точно так же эта тайна влечет к себе и точно так же сильнее всего чувствуется в не­известном, в новом. Охватить ее или выразить в словах невозможно.
Мираж все время остается вдали, на горизонте, раздражая воображение. Но подойти к нему нельзя, он отступает по мере приближения, как край неба.
Если человека соблазняет

закрытая дверь и он открывает ее, то за ней сейчас же оказывается дру­гая закрытая дверь.
Тень проходит между рук и идет впереди.
Но в погоне за этим миражем, за этой тенью, что-то творится. И в этом тайна великой жертвы, которую приносит человек в любви. Он идет на костер и сгорает, служа чему-то, чего он не знает, и думая, что он служит своему наслаждению.
Мы окружены какой-то огромной жизнью, кото­рой мы не видим и часть которой мы составляем. Иногда проблесками мы ощущаем ее. Иногда забы­ваем опять и начинаем считать реальной и настоя­щей свою жизнь.
Замечательной попыткой обрисовать наше отно­шение к «ноуменальному миру», к этой «большой жизни» является знаменитый «Диалог о пещере» в VII книге «Республики» Платона.
— Представь себе, — сказал я, — людей, живу­щих в подземной пещере. Предположи, что эти люди с детства прикованы цепями к стене так, что они не могут повернуть головы и видят только перед собой. Представь себе на стене, над головами прикованных людей, в глубине пещеры огонь и между огнем и уз­никами дорогу, отделенную невысоким парапетом, подобным ширмам, за которыми проделывают свои удивительные штуки бродячие фокусники. Представь себе, что по этой дороге идут люди и несут, подняв над своими головами, различные орудия, человечес­кие статуи, изображения животных и утварь всякого рода. И некоторые из идущих говорят, а другие мол­чат.
— Любопытное сравнение и любопытных узников приводишь ты, — сказал он.
— Да, — сказал я, — но они похожи на нас. По­тому что, как ты думаешь, могут ли они видеть от самих себя и друг от друга что-нибудь

кроме теней противоположной стене пещеры?
— Как могут они видеть что-нибудь другое, — ска­зал я, — если всю жизнь они не могут повернуть го­ловы.
— Но что они видят от предметов, которые люди проносят сзади них? Не такие же ли тени? И почему так? И если они могут разговаривать друг с другом, то, как ты думаешь, не дадут ли они имена тем ве­щам, которые видят пред собою?
— Конечно, они должны дать им имена.
— И, если в противоположной части пещеры есть эхо, то, когда говорит кто-нибудь из проходящих сза­ди, не подумают ли узники, что это говорят тени?
— Конечно, — сказал он.
— И они будут думать, что нет ничего истинного, кроме теней, проносимых сзади вещей.
— Непременно так должно быть, — ответил он.
— И если их освободить от цепей и попытаться избавить от их заблуждений, то как произойдет это? Когда одного из них освободят, внезапно заставят встать, повертывать шею, ходить и смотреть на свет, то это причинит ему боль и страдание, и от непри­вычного сияния он не будет в состоянии видеть пред­меты, тени которых видел раньше. И что ответит он в таком состоянии, если сказать ему, что прежде он видел только призраки и что теперь, находясь ближе к реальности, лицом к лицу с действительностью, он видит более правильно? Не начнет ли он сомневаться в том, что видит, и не подумает ли, что то, что он прежде видел, более истинно, чем то, что ему показы­вают теперь?
— Наверное, так, — сказал он.
— И если его заставить смотреть на самый огонь, то не почувствует ли он боли в глазах и не повернется ли опять к теням, которые может видеть без боли, — и не подумает ли он, что тени в действительности более ясны, чем предметы, на которые ему показывают?
— Совершенно так, — сказал он.
— И если его кто-нибудь возьмет за руку и насиль­но поведет по крутому и неровному подъему на гору, и не остановится до тех пор, пока не выведет его на солнечный свет, то не будет ли узник, пока его будут тащить в гору, одновременно и страдать, и негодо­вать? И когда он выйдет на свет и его глаза напол­нятся блеском, то будет ли он в состоянии видеть вещи, теперь называемые для него истинными?
— Конечно, сначала нет, — сказал он.
— Да, и я думаю, что ему понадобится время, что­бы начать замечать вещи, находящиеся там наверху. Прежде всего и легче всего он заметит тени, затем отражения людей и предметов в воде и только после этого сами вещи. И из вещей он легче всего заметит те, которые находятся на небе; и само небо, смотря ночью на сияние звезд и на сияние луны, увидит прежде, чем днем, смотря на солнце и на свет солнца.
— Не может быть иначе.
— И только после всего этого, я думаю, он полу­чит способность замечать и созерцать солнце не в воде, не отражение в чужой среде, но само по себе в его собственной сфере.
— Необходимо так будет.
И после этого он начнет рассуждать сам с собою относительно солнца, скажет себе, что солнце произ­водит времена года и управляет всеми вещами в ви­димом мире и что оно есть некоторым образом причи­на всех вещей, которые он раньше видел. И когда он вспомнит место, где он раньше жил, и то, что там считалось мудростью, и своих товарищей по заключе­нию, то разве он не почувствует себя счастливым от происшедшей с ним перемены?
— В высшей степени, конечно.
— И если там были какие-нибудь почести и награ­ды для тех, кто лучше замечал проходившие тени и лучше помнил, какая прошла впереди, и какая поза­ди, и какие вместе — и по этим наблюдениям был способен предсказать вперед, что случится, — то за­хочет ли он этих наград? Будет ли завидовать тем, кто там пользуется почетом и властью? И не предпоч­тет ли он лучше страдать и терпеть что угодно, чем обладать такими мнениями и жить таким образом?
— Я думаю, — сказал он, — что этот человек со­гласится лучше выносить все, что угодно, чем жить таким образом.
— И подумай дальше, — сказал я. — Если такой человек опять сойдет в пещеру и сядет на прежнее место, то не наполнятся ли темнотою его глаза, вслед­ствие того, что он пришел с солнечного света? И если он теперь должен будет высказывать свое мнение о проходящих тенях и рассуждать о них с людьми, которые были вечно прикованы, то, пока его глаза опять не привыкнут к темноте (что не сделается ско­ро), не будет ли он возбуждать смех узников и не скажут ли они, что, поднявшись так высоко, он вер­нулся с поврежденным зрением? И если кто-нибудь захочет освободить узников и повести их к свету,

то

не предадут ли они его смерти, если только будут в состоянии наложить на него руки?
— Без сомнения так, — сказал он, —

они предадут его смерти.
— И вся эта картина, друг Глаукон, — сказал я, — относится к нашему предыдущему разговору, потому что, если ты сравнишь всю область, доступную наше­му зрению, с описанной тюрьмой и свет огня в тюрь­ме с сиянием солнца, подъем вверх на гору с восхож­дением души в интеллектуальный мир, ты поймешь значение того, что я хотел сказать...
— ...И ты поймешь, что прибывший оттуда сюда неохотно будет участвовать в человеческих делах, и душа его не захочет расставаться с вещами, виденны­ми там наверху... И тебя не будет удивлять, что чело­век, вернувшийся от божественного созерцания к че­ловеческому злу, будет вести себя неловко и казаться смешным... В этом не будет ничего удивительного. Потому что если человек обладает рассудком, то

он должен помнить, что может существовать расстрой­ство зрения двух родов, происходящее от двух раз­ных причин — первое, когда мы переходим из света в темноту, и второе, когда мы переходим из темноты

на свет. И когда человек рассудит, что то же самое быва­ет с душой, то он, видя кого-нибудь растерянным и не замечающим ничего кругом себя, не будет смеять­ся безрассудным образом, но подумает, что это — или душа, пришедшая из более блестящей жизни, чув­ствует вокруг себя мрак невежества — или, переходя от полного незнания к более светлому существова­нию, наполняется ослепляющим сиянием, и он по­здравит одну с ее судьбой и жизнью и выразит со­страдание к судьбе и жизни другой.
2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.