.RU

Свасьян К. А. С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). 2-е изд



Москва Альма Матер 2010

Москва
Академический Проект
2010



УДК 1/14 ББК 87 С24

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

Свасьян К.А.
С24 Проблема символа в современной философии (Критика и анализ). — 2-е изд. — М.: Академический Проект; Альма Матер, 2010. — 224 с. — (Современная русская философия).
ISBN 978-5-8291-1227-1 (Академический Проект)
ISBN 978-5-902766-75-9 (Альма Матер)
Проблема символа в современной философии (прежде всего у Кассирера) — это понимание символа как формы, или грамматики, культуры. В настоящей книге сделана попытка потенцировать форму символа до его содержательности, соответственно, грамматику культуры до прочтения культурных смыслов.

УДК 1/14 ББК 87

© Свасьян К.А., 2010 © Оригинал-макет, оформление.
Академический Проект, 2010 © Альма Матер. 2010

ISBN 978-5-8291-1227-1 ISBN 978-5-902766-75-9

^ ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Готовя эту книгу тридцатилетней давности к переизданию, я оставляю ее в том виде, в каком она вышла в свет. Отдельные правки чисто корректорского толка не идут в счет, а прочие недоразумения я не стал трогать, решив сохранить их не только как свидетельства личных промахов, но и как шрамы и увечья времени. Впрочем, увечными в названном смысле были и сами промахи. Например, цитирование Адорно (этого философского клона из томас-манновского клана), тем более его фразы об «Освенциме», которую он, по недоразумению, написал в книге, вместо того чтобы вывести ее аэрозольной краской на стене. Причина была не в том, что демону-шутнику, курирующему отдел идеологии, вздумалось сделать из «Заката Европы» закат буржуазной Европы (какой же еще!), а в том, что по разряду буржуазного шло все, что не шло по разряду советского. При этом в разряде самого советского следовало различать просто советское и особо советское: особо советской была советская идеология, а еще более особой — советская философия, которая, в свою очередь, делилась на совсем советскую и умеренно советскую, в зависимости от того, пыталась ли она выудить некое содержание из собственного вакуума или просто заполняла вакуум чужим (чуждым!) содержанием, чтобы, шельмуя его, симулировать собственную содержательность. В этом последнем случае речь шла о «критике буржуазной философии», экспоненты которой — под ширмой идеологической борьбы — имели такой же привилегированный доступ к философским идеям Запада, какой экспоненты партийной и правительственной номенклатуры имели к западным продуктам потребления (книги из спецхранов — специально для этого переводимые — выдавались на руки по той же приблизительно схеме, что недоступные для простых смертных сигареты или алкогольные напитки). Но даже в этой мутной воде приходилось отличать просто рыб от рыб непростых: знаковых. Время от времени какому-нибудь шестидесятнику (из «смотрящих») дозволялось формировать конъюнктуру философского рынка и привлекать интерес к той или иной «рыбе» (иногда, по недосмотру, «рыбешке»), на PR-обслу


живании которой прокармливались потом целые философские коллективы, если не поколения. Конечно, контактной рыбой, царь-рыбой, так сказать, оставался Маркс, не старый ленинский, а старый ревизионистский (сегодня сказали бы, деконструируемый) Маркс: некий Дориан Грей, один раз в качестве собственного неузнаваемого портрета, другой раз — собственного неузнаваемого себя, оба раза — как си- мулякр и симулянт. Соответственно декодированным оказывался и штат марксистов: теперь это были уже не научнокоммунистические мутанты, а оттаявшие, зашевелившиеся, в меру осмелевшие, московско-кухонные (кухня в Москве — это приблизительно то же, что агора в Афинах или кафе в Париже) кладоискатели, опрыскивающие спертую марксистскую атмосферу ароматами от Кафки, Фрейда или Макса Вебера и абсолютно уверенные в том, что это и есть свежий воздух. Разумеется, речь шла и здесь не об оригиналах, а только об эпигонах; оригиналы (по сути, тоже засланные казачки) сидели на Западе и старательно готовили оборотня к третьему, студенческому, выходу на сцену — после провалов буржуазного и пролетарского. На них и равнялись, под флёром критики, отечественные марксисты, время от времени разнообразящие мутный местный аквариум с по- лудохлыми рыбками импортными сортами. Так это было и в случае Адорно, на которого я клюнул (по молодости и в общей отравленности атмосферы, когда нелепые, дурацкие запреты машинально разжигали интерес ко всему запретному) и которым испортил себе: тогда страничку книги, а теперь и настроение от повторного ее прочтения. Впрочем, кроме личных промахов в книге были, как сказано, и другие: навязанные, даже вписанные чужой рукой, вроде тех нескольких досадных царапин и вмятин, которые оставил в ней редактор-самодур, после того как установил для себя мою «нена- шесть» и — не в силах добиться невыхода книги — просто нагадил в нее парою цитаток из Ленина, к которым добавил потом Луначарского (!) и один стихотворный отрывок поэта Рождественского, пригрозив, что в противном случае потребует дополнительных экспертиз. (Мою отчаянную попытку откупиться от Луначарского и Рождественского двумя и даже тремя сверхурочными ссылками на Ленина он просто не удостоил внимания.) Книга вышла в свет обычным тысяч



ным тиражом, после чего я провозился с ней еще год, подгоняя ее под «докторскую» и забыв о ней сразу после защиты. Уже много позже мне сказали, что она была переиздана в БГК, что означает: Благовещенский гуманитарный колледж, но, очевидно, издателям не только не пришло в голову спросить у меня разрешения на публикацию, но и не хватило находчивости подарить мне экземпляр книги — скажем, в качестве символического эквивалента снятого с меня скальпа.
Решение ничего не менять в тексте объясняется просто. Мне пришлось бы иначе менять все, то есть делать из старой книги новую. Наверное, и в этом была бы своя прелесть: на^ писать с дюжину вариантов одной и той же книги, но я все же предпочел работать в старом привычном режиме: писать новые книги, теряя интерес к уже написанным. Перечитывать «Проблему символа» сейчас, по прошествии стольких лет, оказывается нелегким делом: мне приходится мысленно переноситься в тогдашнего себя, во всю атмосферу прожитого и пережитого, чтобы сдерживать чувство досады, а то и раздражения, сопровождающее чтение едва ли не на каждой странице. Окончательно примириться с ситуацией помогает ясное осознание факта, что дело не в самой книге, а в накликанных ею проблемах, которые и преследуют меня с тех пор на иных путях и в новых ракурсах. Речь идет, по сути, все о той же контроверзе Бергсон-Кассирер, изложенной во 2-й главе, только теперь уже без невнятиц изложения и смутных намеков на прорыв в конкретные духовные перспективы, а открыто и ясно. Некая юмористичность случая заключалась в том, что мне, как автору, было запрещено тогда открыто и ясно писать о том, о чем я, как автор, тогда не был способен писать открыто и ясно. То есть я не мог говорить о чем-то не потому, что мне не давали этого делать, а просто потому, что не мог этого — сам. Оставалось, глубокомысленно жонглируя «символами», делать из нужды добродетель и сваливать с одной больной головы на другую, как если бы причина критического письма лежала не в собственном бессилии, а только в злой цензуре. Это предисловие к новому изданию книги оказывается, таким образом, лишь поводом предварить ее прочтение сжатым (предельно сжатым) повтором того, что я тогда имел в виду, не умея сказать это открытым и ясным текстом. В книге «это» названо «реальностью»,



но и только названо; не удивительно, что от такой только- названной реальности несет номинальностью; реальность, о которой не сказано, реальностью чего она является, и есть переодетый номинализм; говорить о реальности, живя в ней, значит говорить о содержательном субъекте, являющем себя в разнообразии мира символов, или «символических форм». Но вот этого-то я и не мог тогда; конкретно и недвусмысленно сказать, что (кто!) есть эта реальность — отчасти потому, что это проживалось во мне самом в невнятице представлений, во всяком случае, недостаточно осознанно, отчасти же потому, что сказать такое рядом с вмаранными в книгу Лениным, Адорно и поэтом Рождественским было бы решительно и уже во всех смыслах невозможным. Впрочем, невозможным это остается и по сей день. Читатель и сегодня не поверил бы своим глазам, найдя в философской книге сообщение о том, что мир реальности •— это мир умерших и что физики оттого и зарываются с головой в математический формализм, что боятся опознать в природных силах действия развоплощеиных людей.
Когда филолог и акмеист Мандельштам смеялся над символизмом Андрея Белого («Ничего настоящего, подлинного. Страшный „контрданс" соответствий, кивающих друг на друга. [...] Роза кивает на девушку, девушка на розу. Никто не хочет быть самим собой»), он лишь повторял расхожий академический предрассудок, от которого, как поэт, отша- рахнулся бы сам даже во сне. Фраза: «Никто не хочет быть собой», энтимемична, а эффективность ее прямо пропорциональна ее непродуманности. Она опирается на произвольное допущение, что вещи могут быть самими собой в самих же себе: без всяких соответствий и символизмов. Как если бы роза и девушка несли «в себе» некую сущность (свою, говоря языком схоластики, «чтойность») а, скажем, поэт свои вдохновения. Эта отсебятина не выдерживает ни малейшей критики — не только перед детектором критического сознания, но и просто здравым смыслом. Ни одна вещь не есть сама по себе, или в себе, но каждая вещь получает «себя», свою самость («чтойность») извне из мира. Физика, еще с Галилея, освободила вещи от их вдуманных в них античными выдумщиками собственностей, возвратив последние их настоящему и единственному собственнику, который есть


мир. Вещи подлинны, когда свершаются не сами по себе,, а имеют центры своего свершения в мировых законах, что значит, например: камень падает не сам собой, а из мировых сил тяготения, дерево растет не из самого себя, а из мировых сил роста, но и мыслитель мыслит мысли, не производя их из какого-то запертого и прячущегося в его теле Я, а потому что сами они (сам он!) приходят ему в голову — ему бы задуматься однажды над тем: откуда? — и, придя, дарят ему самих себя как его самого. (Своеобразие дара в том, что он возможен только в том случае, если есть желание его получить, причем так, что получающий в силах и вправе искажать его до неузнаваемости.) Проблема символа начинается именно здесь, а символ и есть как раз «контрданс» соответствий, кивающих друг на друга; вещи подлинны, потому что не заперты в себе, а помещены в «лес символов» (Бодлер). В контроверзе Бергсон-Кассирер воспроизводится именно эта центральная антиномия символа: один (Бергсон) отрицает то, что другой (Кассирер) утверждает. Символы, по Бергсону, заслоняют реальность, более того, присваивают ее и выдают себя за нее. По Кассиреру, мир без символов — даже не ничто, потому что, даже осознанный как ничто, он уже символичен. Символизм — грамматика культуры, или трансформация сырых перцептивных данностей в артикулированный и организованный мир культуры. Вопроса о реальности (символом чего является символ) Кассирер избегает; удивительнее всего то, что он делает это не только в случае науки, полагая огородить ее на такой лад от мифа, но и в случае самого мифа, охраняя тем самым миф от мифа. Но избегает его и Бергсон, довольствуясь пустыми фразами типа «ё1ап vital» и т. п. Результаты лежат как на ладони. Если допустить, что мир книга, то один хочет читать ее без всякой грамматики — интуицией, в фундировании которой он до такой степени опирается на опыт насекомых энтомолога Фабра (ср. «Творческую эволюцию»), что его интуиция производит впечатление инстинкта осы в голове ученого, тогда как другой составляет необыкновенно солидную грамматику форм, по усвоении которой выясняется, что ею нечего, собственно, читать. Проблема, как видим, с обоих концов упирается ex negativo в реальность. Отрицать символ столь же нелепо, как культивировать его. Врач устанавливает симптомы болезни, но




лечит он не симптомы, а болезнь. Если он симпатически вживается в болезнь, игнорируя симптомы, то он не врач, а знахарь. Если же он принимает за болезнь сами симптомы, то он опять же не врач, а недоразумение.
Проблема символа упирается в вопрос: что мы видим, когда смотрим на что-то? В старое время эту crux metaphysi- corum символизма несла теология, старательно исчерпывавшая свои возможности на толковании 1 Кор. 13:12: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу». Позже центр тяжести сместился в физику. Место небесных чинов заняли частицы и волны, но идентичными в том и другом случае оказались тупики. Теологи, говорящие о Боге, удивились бы, найдя свои мысли у физиков, говорящих о материи, но и физики, говорящие о материи, впали бы в ступор, опознав в своей материи старого теологического Бога. Если в определении материи, как объективной реальности, данной нам вне нашего сознания и независимо от него, заменить материю Богом, то, не знай мы, что дефиниция принадлежит Энгельсу, нам ничего не стоило бы искать ее у средневековых схоластов. Разница в том, что к теологии, подчинившей знание вере, не могло быть никаких претензий; теология (само)увольнялась на пенсию в заключении св. Фомы (In Boethii De trinitate, q. 1, a. 2, ad. 1): «Мы ничего не знаем о том, что есть Бог, мы знаем только, что Он 2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.