.RU

категориями - Лалетин Д. А., Пархоменко И. Т., Радугин А. А. Отв редактор Радугин А. А

категориями

ху­дожественного описания. Он находит эти категории, исследуя и анализируя различные способы и возможности художественного выражения. Эти возможности не безграничны — фактически они могут быть сведены к небольшому числу, именно с этой точки зрения Вельфлиндал свое знаменитое описание классики и барокко. Терми­ны «классика» (классицизм — стиль и направление в литературе и искусстве XVII— нач. XIX в., обратившиеся к античному наследию как к норме и идеальному образцу) и «барокко»( барокко — основное стилевое направление в искусстве Европы и Америки конца XVI — середины XVIII в. Стилю свойственны контрастность, напряженность,

242

динамичность образов, аффектация, стремление к величию и пышности, совмещению, реальности и иллюзии, слиянию искусств.) используются отнюдь не в качестве названия определенных истори­ческих фаз. Их назначение — описать некоторые общие структур­ные образцы, не ограниченные определенной эпохой. «Вовсе не ис­кусство XVI —XVII вв., — говорил в конце своих «Принципов исто­рии искусства» Вельфлин, — было предметом анализа, но лишь схема, а также визуальные и творческие возможности искусства в обоих случаях. Иллюстрируя это, мы должны были, естественно, об­ращаться к отдельным произведениям искусства, но все, что говори­лось о Рафаэле и Тициане, о Рембрандте и Веласкесе, было нацелено на освещение общего хода вещей... Все преходяще, и трудно спорить с человеком, который рассматривает историю. Как бесконечный по­ток. С нашей точки зрения, интеллектуальное самосохранение тре­бует сводить бесконечность событий к немногочисленным их ре­зультатам».

Если уж лингвисту и историку искусства для их «интеллекту­ального самосохранения» нужны фундаментальные структурные категории, то тем более необходимы такие категории для философ­ского описания человеческой цивилизации. Философия не может до­вольствоваться анализом индивидуальных форм человеческой культуры. Она стремится к универсальной синтетической точке зре­ния, включающей все индивидуальные формы. Но не невозможность ли, не химера ли — такая всеохватная точка зрения? В человеческом опыте мы не находим тех различных форм деятельности, из которых складывается гармония мира и культуры. Наоборот, мы находим здесь постоянную борьбу различных противоборствующих сил. На­учное мышление противостоит мифологической мысли и подавляет ее. Религия в своем высшем теоретическом и этическом развитии стоит перед необходимостью защищать чистоту своего идеала от причудливых фантазий мифа или искусства. Таким образом, един­ство и гармония человеческой культуры представляются не более, чем pium desiderium — благими пожеланиями, постоянно разруша­емыми реальным ходом событий.

Здесь, однако, необходимо четко разграничить материальную и формальную точки зрения. Несомненно, что человеческую культуру образуют различные виды деятельности, которые развиваются раз­личными путями, преследуя различные цели. Если мы сами довольст­вуемся созерцанием результатов этих видов деятельности — мифами, религиозными ритуалами или верованиями, произведениями искусст­ва, научными теориями, — то привести их к общему знаменателю ока­зывается невозможным. Философский синтез, однако, означает нечто иное. Здесь мы видим не единство следствий, а единство действий; не единство продуктов, а единство

творческого

процесса. Если термин

243

«человечество» вообще что-то означает, то он означает, по крайней ме­ре, что вопреки всем различиям и противоположностям разнообраз­ных форм всякая деятельность направлена к единой цели. В конечном счете должна быть найдена общая черта, характерная особенность, по­средством которой все эти формы согласуются и гармонизируются. Ес­ли мы сможем определить эту особенность, расходящиеся лучи сой­дутся, соединятся в мыслительном фокусе. Мы подчеркнули уже, что такая организация фактов человеческой культуры осуществляется в отдельных науках — в лингвистике, сравнительном изучении мифов и религий, в истории искусств. Все эти науки стремятся исходить из не­которых принципов, из определенных «категорий», с помощью кото­рых явления религии, искусства, языка систематизируются, упорядо­чиваются. Философии не с чего было бы начать, если бы не этот перво­начальный синтез, достигаемый самими науками. Но в свою очередь философия не может этим довольствоваться: она должна стремиться к достижению гораздо большего сгущения и централизации. В безгра­ничном множестве и разнообразии мифических образов, религиозных учений, языковых форм, произведений искусства философская мысль раскрывает единство общей функции, которая объединяет эти творе­ния. Миф, религия, искусство, язык и даже наука выглядят теперь как множество вариаций на одну тему, а задача философии состоит в том, чтобы заставить нас услышать эту тему и понять ее.

Кассирер Э. Опыт о человеке. Введение в философию человеческой культуры. Часть II: Человек и культура.— Лондон, 1945.— С. 144 — 156

БЕЛЫЙ АНДРЕЙ

Пути культуры

ЦГАЛИ, ф. 53, on. 1, ед. хр. 66

(статья, автограф и гранки с корректурой автора).

Статья является рефератом, с которым А. Белый

выступил во «Дворце искусств»в 1920 г.

Источник: Вопросы философии.—1990.— № 11.— С. 9194.

Понятие «культура» отличается необыкновенной сложностью; легче определить понятие «наука», «искусство», «быт», культура — цель­ность, органическое соединение многих сторон человеческой дея­тельности; проблемы культуры в собственном смысле возникают уже тогда, когда сорганизованы: быт, искусство, наука, личность и общество; культура есть стиль жизни, и в этом стиле она есть творче­ство самой жизни, но не бессознательное, а — осознанное; культура определяется ростом человеческого самосознания; она есть рассказ о росте нашего «Я», она—индивидуальна и универсальна одновременно;

244

она предполагает пересечение индивидуума и универса; пе­ресечение это есть наше «Я», единственно данная нам интуиция; культура всегда есть культура какого-то «Я».

«Я»культуры в себе мы не знаем; под «Я» разумеем обычно со­брание чувственно-эгоистических импульсов нашей природы, или абстрактное представление о «субъекте» но проблемы «субъекта» «объекта» слагаются лишь в процессе сложения личности из прими­тивного коллектива, где нет еще личного «Я» а есть «Я» родовое; про­тивоположение личности («субъекта») обществу, как носителю «объективных»начал культуры — субъективно; в обычном развитии субъективной культуры принимает участие сфера искусства; наука стоит же на страже критериев объективности.

Культура, непосредственно связанная с «Я» (с субъектом, а не объектом), там зрела, где наука и искусство начинают призывать друг друга; так: культура — в Гете, в Леонардо да Винчи; и нет ее в субъективациях крайнего импрессионизма, или в объективациях науки: в техническом строительстве промышленной жизни. Еще мы не созрели до умения пронизать нашу науку «стилем»высокой художественнос­ти; мы или фантазеры или инженеры жизни, а не демиурги творимой действительности; к чистой культуре мы еще только подходим; она еще в процессе становления; и оттого-то не определима она в техниче­ских понятиях современной науки, разлагающей организм в ряды ме­ханизмов; между тем культура организует, связывает, восстанавлива­ет, интегрирует: самое понятие о ней еще не интегрировано в нас.

Но история становления «культуры»в положенном смысле ри­сует красноречивую линию образованья себя в «культурах» отжив­ших эпох и народов, где культура в намечаемом смысле находится в зародышевом состоянии.

Первый этап зародышевой жизни культуры — теогонический процесс; теогонии Китая, Индии, Персии, Иудеи, Египта, рисуют нам историю высвобождения из рода, быта, народа — сперва .личности, потом «Я»личности: и наконец: соединение «Я»личности с «Я» Коллектива; Коллектива; и—далее: Космоса.

Если бы отыскать образ, живописующий культуру Китая, то этот образ сжимается в одно слово, в Тао; впоследствии, в оформлени­ях Дао-Дзы, это Тао становится: всем и ничем, единством и множест­вом; оно — везде и нигде; это определение Тао есть прекрасная карти­на состояния сознания пра-китайца, у которого нет еще не только лич­ного «Я»но и родового. «Я» как то, так и другое, еще не спустилось из космоса; сознание пра-китайца есть космос; оно не обособилось в теле; его тело — внутри космического мирового «Я»мира; и это «Я»функционирует в глухом подсознании тела; китаец блаженно спит в своем те­ле; и это состояние блаженного сна в более позднем, периоде отпеча­тывается в философских оформлениях Дао-Дзы.

245

По древнейшим ведическим гимнам мы можем кое-что под­смотреть в состоянии сознания древнего индуса; в нем космическое неразделенное «Я»уже протянуло как бы свои лопасти, но не в лич­ность и даже не в род, а в касту; есть уже «Я»касты, но нет еще «Я»личности; космическое «Я»уже затуманено мороком тела касты, заслоняющим древнему индусу старинное солнце; и лишь в вещаю­щих Риши звучит голос внеиндивидуального «Я» само сознание ин­дуса напоминает воронку; его глаз видит не вовне, даже не внутри се­бя, ибо еще «само»индуса есть транспарант, сквозь который просве­чивает «само»касты, в свою очередь пропуская сквозь себя вещание мировое взывающих, вопиющих, но не глаголющих Риши. Впереди, перед собой «око»индуса еще не видит чувственного мира в его кон­кретности, но лишь дым морока, Майю; позднейшая философия ми­ра, как Майя («Веданта»), покоится на физиологическом ощущении Майи; Майя— физиологична для индуса; индус — раздвоен; карти­на мира двоится в его двойном зрении, смешивающем впечатления идущие из вне с впечатлениями идущими из космоса сквозь «Я»касты в его кровь; в более поздних раскрытиях философия Индии лишь формально преодолевает дуализм, ставя знак равенства между Атманом (Духом сознания) и Браманом (Духом мира). Культура Индии пронизана пассивною двойственностью стояния в точке пересечения безличного сознания с безличным миром; она не знает еще борьбы; в ней нет чувства времени.

Если мы сопоставим с этой культурою древнеперсидский пе­риод, то мы заметим следующий шаг в процессе врастания космиче­ского «Я»в Майю чувственных разделений; древний Перс желает по­корить эту Майю; он ощущает ее, как покров, под которым прячутся духи тьмы, ведущие борьбу с духами света; Майя для Перса заколе­балась и ожила; его «Я»еще не ощущает своей самостности, он ощу­щает себя, как арену борьбы света с тьмой; свет врывается в тьму, тьма врывается в свет; его «Я»—плоскость трения—или борьба; так пассивный дуализм Индии переходит в активный дуализм более по­здних теорий (Ормузд, Ариман), определяющих культуру Персии; появляется впервые время; а с ним— история; откровения поздней­шего Заратустры черпаются уже из исторической борьбы света за­пада (Ирана) с тьмою востока (Ураном). Майя индуса здесь, в борьбе, как бы распахивается; и—прорастает в Египте, где Майя есть Ма­терь — Земля, Плодородье, Изида, рождающая Горуса (младенческое «Я» личности, отражающее «Око»Париса).

В Иудее мы видим дальнейший рассказ о врастании космичес­кого «Я»в плоть жизни; сначала Иудей ощущает свое «Я» в роде; для него—есть «Я» рода и Бог открывается сквозь кровь: «Я»— Бог Авра­ама, Исаака, Иакова; и потом уже Бог «имрека» как для египтянина всякий есть в роде Озириз, так для иудея всякое «Я» в Аврааме;

246

и сквозь него в Ягве-Элогиме; в Моисее видим реформатора, отрыва­ющего иудея от древнего «Египта» культуры и повествующего о гря­дущем Боге, которого имя есть «Я» это «Я» есть грядущий Мессия; обетование о личном бессмертии есть то новое, что входит в сознание в теогонической стадии формирования культуры.

Те же стадии по-иному пробегает и Греция; сперва в ней видим мы период до человеческих змееногих титанов; «змееногость» древнего грека есть указанье на хвост, соединяющий его с прошлым; как в Иудее личное «Я» живет в потоке крови, хлынувшем от Авраама до «имрека» так в Греции личное «Я» есть хвост змеи протянутый в прошлое мифической действительности; и лишь потом появляется младенец — герой, удушающий змеев; этот младенец есть впервые рожденное сознание личного «Я» противопоставленного роду; ору­дие отсечения «Я» от рода есть впервые возникновение в Греции аб­страктной мысли; этот период крепнущего личного сознания и эгоиз­ма характеризует VI-й, V-й век; личность впервые обособляется; в Греции возникает впервые социальная проблема в нашем смысле, противополагающая буржуазную культуру (культуру эгоизма) культуре сельских коммун; этот рост эгоизма и личности окрашива­ет последние столетия теогонического периода культуры, где она прорезывалась под покровом «культа».

Личность начинает противопоставлять себя обществу, «субъ­ект»— объективному «коллективу» оба стремятся к гипертрофии; «субъект» личности раздувается то в громадного эгоиста в чувствен­ном смысле («богача», «собственника»), то выдувается, как пузырь, из чувственной оболочки субъекта сознания; «объект»коллектива чувственно распухает в громаду Римской Империи и одновременно защищается от трения личностей стальными абстракциями права; чудовищным смещением абстрактного единства объекта с чувствен­ным единством личности является сперва: римский кесарь, потом папа, против государственного Канона, смешанного с произволом единой личности, поднимает главу гуманизм, в котором живет смут­ное ощущение «человека» (с большой буквы); здесь, в одновремен­ных концепциях индивидуальной утопии человека, как храма Кос­моса и храма человечества, как организма всех в одном («civitas, solis» Кампанеллы) встречают нас первые прорезы культуры в собст­венном смысле, снимающей противоречия личности и общества, субъекта и объекта в «Я» собственно, которое не есть «Я» личности, а — одновременное пересечение «Я» коллектива, «Я» мира и «Я» че­ловека; но эта интеграция культуры не удается: гуманизм вырожда­ется в буржуазную культуру наших дней, где искомое пересечение мира, Бога, коллектива и личности в индивидуум «Я» полагается в личности, только в личности: в «субъекты» Вандербильдов и Рок­феллеров, отраженных современной наукой и философией с ее учением

247

о границах познания, со всей системой заборов, перегородок и надписей «interdit» отчего противоположное устремленье культу­ры (другая ее половина) дезорганизует индивидуум «Я» в систему неживых механизмов; в «объективность» экономического материа­лизма; в борьбе двух абстракций культуры «Я» (социализм с лож­ным идеализмом) обнаруживается весь компромисс традиционного правосознания.

Всемирно-исторический смысл культуры в органическом со­четании коллектива и личности, а не в смешениях того и другого; сочетание «субъективного» с «объективным»переходит в «слиянье» лишь в подлинном осознании «Я» самосознания «Я», «еще нет в нашей жизни; он в уразумении, что «Я» есть точка пересечения ми­ра и личности, человека и Бога, коллектива и индивидуума.

Борьба экономического материализма с идеализированным фетишизмом («Человеком»с большой буквы) с материальным идо­лом, надевшим маску идеала; те и другие подменяют понятие «идеал» понятием «капитал» одни обобществляя капитал, не видят, что обобществляют «идеал» другие, спасая «идеал»спасают собствен­ный «капитал» одни под «духом» разумеют материю; другие — под «материей разумеют дух».

Материя уничтожена современной наукой, а «дух» выдохся, сморщился до «апперцепции» Канта; пора выбросить этот «дух» субъ­ективного «Я» и понять, что материальные пункты суть центры со­знании, что мир, что природа—живой, социальный организм,—что «Я» наше «Я»,—организуя множества сознании; и одновременно — атом тела Индивидуума Вселенной (личность, свободно вышедшая из своих границ, индивидуализируется в коллективе, а коллектив организуется в личностях, а не где-то между ними).

Раз в истории «Я» поднимало свой подлинный голос; и это было «Я» Христа, христианство — религия самосознающего «Я» — проти­вопоставлено, как всем культам, так и всей «некультурице» совре­менного буржуазно-атеистического строя; но в истории христианст­ва мы видим лишь «мимикри» дохристианских культур; история христианства — история детских болезней; борьба с христианством есть борьба одной половины нехристиан с другой половиною; для каждой — другая половина есть роковое «alter ego».

Культура есть христианство: христианство — религия само­сознающего «Я». Таков взгляд на культуру Антропософии: культура есть Антроподицея, сочетающая Теодицею с Космодицеей. В уразу­мении этого — пути культуры.

тема 6

Культура

Древнего Востока.

БХАГАВАДГИТА

КАК ОНА ЕСТЬ

Полное издание. В 2-х томах.

Акционерное общество «Литуанус». Т.2— 1990. —С.211.

Арджуна спросил: «О мой Господь, о Высшая личность, что такое Брахман? Что такое душа? Что такое кармическая деятельность? Что представляет собой это материальное проявление? Кто такие полубоги? Пожалуйста, объясни мне все это.

Кто есть Владыка жертвоприношений, и как Он живет в теле, о, Мадхусудана? И как может тот, кто занят преданным служением, помнить Тебя во время смерти?

Верховная божественная личность сказал: «Не поддающееся уничтожению, трансцендентальное живое существо называется Брахманом, и его вечная природа зовется адьятмой, душой. Дейст­вия, относящиеся к развитию материальных тел, называются кармой, или деятельностью ради плодов ее.

О, лучший из воплощенных существ, физическая природа, ко­торая постоянно изменяется, называется адхибхута (материальное проявление). Вселенская форма Господа, которая включает всех по­лубогов, таких, как полубоги солнца и луны, называется адхидайва. И Я, Всевышний Господь, пребывающий в форме Параматмы в серд­це каждого воплощенного существа, называюсь адхиягья (Владыка жертвоприношений).

И тот, кто в конце жизни оставляет свое тело, помня только обо Мне одном, сразу же достигает Моей природы. И в этом нет сомнения.

О, каком бы состоянии бытия не помнил человек, оставляя свое тело, этого состояния он и достигнет непременно.

Поэтому, Арджуна, ты должен всегда думать обо Мне в образе Кришны и в то же время выполнять свой долг — сражаться. Посвя­тив Мне все свои действия и сосредоточив на Мне свой ум и интел­лект, ты достигнешь Меня, без сомнения.

Тот, кто постоянно размышляет обо Мне как о Верховной бо­жественной личности, чей ум постоянно занят мыслями обо Мне, не отклоняясь с этого пути, тот, о, Партха, непременно достигнет Меня.

Следует думать о Высшей Личности как о всеведущем, наид­ревнейшем, как о Том, кто всем управляет, кто меньше самого ма­ленького, кто поддерживает все существующее, кто находится вне

249

материалистических представлений, кто непостижим и кто всегда остается личностью. Он ослепителен, словно солнце, и Он трансцен­дентален, Он — вне этой материальной природы.

МАХАБХАРАТА

Источник: Махабхарата. Рамаяна.

М: изд-во «Художественная литература» 1974. С. 2530.

[Сказание о сыне реки, о рыбачке Сатьявати

и о царе Шантану]

АДИ ПАРВА (КНИГА ПЕРВАЯ),

ГЛАВЫ 91-100 [ОБЕЩАНИЕ ГАНГИ]

В реченьях правдивый, в сраженьях всеправый,

Махабхиша был властелином державы.

В честь Индры заклал он коней быстролетных,

Почтил его множеством жертв доброхотных.

От Индры за это изведал оп милость:

На небе, в бессмертии, жизнь его длилась.

Однажды пред Брахмой, спокойны и строги,

Предстали, придя с поклонением, боги.

Пришли и подвижники с царственным ликом,

Махабхиша был на собранье великом,

И Ганга, река наилучшая, к деду,

Блистая, пришла на поклон и беседу.

Подул неожиданно ветер с востока

И платье красавицы поднял высоко.

В смущенье потупились боги стыдливо,

И только Махабхиша страстолюбиво

Смотрел, как под ветром вздымается платье.

Тогда он услышал от Брахмы проклятье:

«Средь смертных рожденный, ты к ним возвратишься,

И, смертный, ты снова для смерти родишься!»

Махабхиша вспомнил, бессмертных покинув,

Всех добрых и мудрых царей-властелинов.

250

Решил он: «Пратипа отцом ему будет,—

Он царствует славно и праведно судит».

А Ганга, увидев Махабхишу, разом

К нему устремила и сердце и разум.

Пошла, приближаясь к закатному часу.

Пред Гангою восемь божеств, восемь васу,

Предстали тогда на пустынной дороге.

В грязи и пыли еле двигались ноги.

Спросила: «Я вижу вас в жалком обличье.

Где прежние ваши краса и величье?»

«О Ганга,— ответили васу в унынье, —

Ужасным проклятьем мы прокляты ныне.

За малый проступок, терзаясь душевно,

Мы благостным Васиштхой прокляты гневно.

Приблизились мы по ошибке, случайно,

К святому, молитвы шептавшему тайно.

Нас проклял подвижник в неистовой злобе:

«Вы будете в смертной зачаты утробе!»

Со знающим веды мы спорить не можем,

Но просьбой тебя, о Река, потревожим:

Стань матерью нам, чтобы вышли мы снова

Из чрева небесного, не из земного!»

На них посмотрела, светла и прекрасна,

И ясно промолвила Ганга: «Согласна!

Вы явитесь в мир из божественной плоти.

Кого ж из людей вы отцом назовете?»

Ответили васу: «Из рода людского

Отца для себя мы избрали благого.

То отпрыск Пратипы, чье имя Шантану,

Правдивый, не склонный к греху и обману».

251

Ответила: «Вас от беды я избавлю,

И вам и ему наслажденье доставлю».

Для васу надежда открылась в страданьях.

Сказали: «Текущая в трех мирозданьях!

Тогда лишь вернемся к небесному роду,

Когда сыновей своих бросишь ты в воду».

Ответила Ганга: «Я вам не перечу,

Но, чтобы со мною запомнил он встречу,

Когда перед ним как супруга предстану,—

Последнего сына отдам я Шантану».

Воскликнули васу: «Да будет нам счастье!

Мы все по восьмой отдадим ему части

Мужской нашей силы, и крепкого сына

Родишь ты на свет от того властелина.

Добро утвердит он, прославится громко,

Но сын твой умрет, не оставив потомка».

И васу покой обрели и здоровье,

Как только с Рекой заключили условье.

[РОЖДЕНИЕ ШАНТАНУ]

Пратипа, влекомый к всеобщему благу,

Реки возлюбил дивноликую влагу.

У Ганги-реки, благочестия полон,

В молениях долгие годы провел он.

Однажды к нему, светозарно блистая,

Пришла соблазнительная, молодая,

Подобна любви вечно юной богине,

Прелестная Ганга в чудесной долине.

Лицо ее счастьем и миром дышало.

К царю на колено, что было, как шала,

252

Могучим и крепким,— на правое, смело,

С улыбкою мудрой красавица села.

Сказал ей Пратипа: «Чего тебе надо?

Чему твое сердце, прекрасная, радо?»

«Тебя пожелала я. Ведает разум,

Что женщину стыдно унизить отказом».

Пратипа ответствовал: «Преданный благу,

Я даже с женою своею не лягу,

Тем более с женщиной касты безвестной,—

Таков мой обет нерушимый и честный».

«Владыка, тебя я не ниже по касте,

К тебе прихожу я для сладостной страсти,

Желанна моя красота молодая,

Отраду познаешь ты, мной обладая».

Пратипа ответствовал ей непреклонно:

«Погубит меня нарушенье закона.

Не сделаю так, как тебе захотелось:

На правом колене моем ты уселась,

Где дочери, снохи садятся, о дева,

А место для милой возлюбленной — слева.

Супругой мне стать не имеешь ты права,

Поскольку ты села, беспечная, справа,

Но если ты сблизиться хочешь со мною,

То стань мне снохою, а сыну — женою».

Богиня промолвила слово ответа:

«О, праведник, ты не нарушишь обета.

Я с сыном твоим сочетаться готова,

Найти себе мужа из рода святого.

Тебе, о великий подвижник, в угоду

Да стану я преданной Бхаратов роду.

253Чтоб вас прославлять, мне столетия мало,

Вы — блага и чести исток и начало.

Условимся: как бы себя ни вела я,—

Твой сын, о поступках моих размышляя,

Вовек да не спросит, откуда я родом,—

И счастье с моим обретет он приходом.

Своим сыновьям, добродетельным, честным,

Он будет обязан блаженством небесным».

Сказала — исчезла из глаз властелина.

Он стал дожидаться рождения сына.

Он, бык среди воинов, подвиги чести

Свершал с добронравной супругою вместе,

Во имя добра и покоя трудился,

И сын у четы седовласой родился,—

Тот самый Махабхиша в облике новом,

Как было всесильным завещано словом.

Пратипа, беззлобный душой, мальчугану

Дал скромное имя — Смиренный, Шантану:

Пускай завоюет он мир милосердьем,

Законы добра исполняя с усердьем.

Он рос в почитанье заветов и правил.

Пратипа вступившего в возраст наставил:

«Красива, прелестна, одета богато,

Пришла ко мне женщина, сын мой, когда-то.

Быть может, к тебе она явится вскоре

С желаньем добра и с любовью во взоре.

Не должен ты спрашивать: «Кто ты и чья ты?»

Ты с пей сочетайся, любовью объятый.

Не спрашивай ты о поступках подруги,

Ты будешь иметь сыновей от супруги.

254

Ты с ней насладись, чтоб она, молодая,

Тобой насладилась, тебе угождая».

Пратипа, последний сказав из приказов

И сына Шантану на царство помазав,

Бесхитростный, чуждый корысти и злобе,

Ушел — и в лесной поселился чащобе.

РАМАЯНА

Источник: Махабхарата. Рамаяна.

М.: Художественная литература, 1974. С. 394397.

КНИГА ВТОРАЯ. АЙОДХЬЯ

[ДОБРОДЕТЕЛИ РАМЫ] (Часть 1)

С Шатругхной к царю Ашвапати, любимому дяде,

Отправился Бхарата в гости, учтивости ради.

И были царем Ашвапати обласканы оба,

Как будто обоих носила Кайкейи утроба.

Но помнили братья, покинув родные пределы,

О том, что в Айодхье остался отец престарелый.

Шатругхна да Бхарата были средь поросли юной,

Как Индра великий с властителем неба, Варуной.

Айодхьи правитель, чье было безмерно сиянье,

Царевичей двух вспоминал на большом расстоянье.

Своих сыновей он считал наилучшими в мире:

Четыре руки от отцовского тела. Четыре!

Но Рама прекрасный, что Брахме под стать, миродержцу,

Дороже других оказался отцовскому сердцу.

Он был,— в человеческом облике — Вишну предвечный, — Испрошен богами, чтоб Равана бесчеловечный

Нашел свою гибель и кончилось в мире злодейство.

Возвысилась мать, что пополнила Рамой семейство,

Как дивная Адити, бога родив, Громовержца.

Лица красотой небывалой, величием сердца,

255

И доблестью славился Рама, и нравом безгневным.

Царевич отца превзошел совершенством душевным.

Всегда жизнерадостен, ласков, приветлив сугубо,

С обидчиком он обходился достойно, не грубо.

На доброе памятлив, а на худое забывчив,

Услугу ценил и всегда был душою отзывчив.

Мгновенно забудет он зло, а добра отпечаток

В душе сохранит, хоть бы жизней он прожил десяток!

Он общества мудрых искал, к разговорам досужим

Любви не питал и владел, как мужчина, оружьем.

Себе в собеседники он избирал престарелых,

Приверженных благу, в житейских делах наторелых.

Он был златоуст: красноречье не есть краснобайство!

Отвагой своей не кичился, чуждался зазнайства.

Он милостив к подданным был и доступен для бедных,

Притом — правдолюб и законов знаток заповедных.

Священной считал он семейную преданность близким,

К забавам дурным не привержен и к женщинам низким.

Он стройно умел рассуждать, не терпел суесловья.

Вдобавок был молод, прекрасен, исполнен здоровья.

Свой гнев обуздал он и в дружбе хранил постоянство.

Он время рассудком умел охватить и пространство.

Чтоб суть человека раскрылась, его подоплека,—

Царевичу было довольно мгновения ока.

Искусней царя Дашаратхи владеющий луком,

Он веды постиг и другим обучался наукам.

Царевич был дважды рожденными долгу наставлен,

К добру и свершенью поступков полезных направлен.

Он разумом быстрым постиг обхожденья искусство,

И тайны хранить научился, и сдерживать чувства.

256

Не вымолвит бранного слова и, мыслью не злобен,

Проступки свои, как чужие, он взвесить способен.

Он милостиво награждал и смягчал наказанье.

Сноровист, удачлив, он всех побеждал в состязанье.

Как царства умножить казну — наставлял казначея.

В пиру за фиглярство умел одарить лицедея.

Слонов обучал и коней объезжал он по-свойски.

Дружины отцовской он был предводитель геройский.

Столкнув колесницы в бою иль сойдясь в рукопашной,

Ни богу, ни асуру не дал бы спуску бесстрашный!

Злоречья, надменности, буйства и зависти чуждый,

Решений своих никогда не менял он без нужды.

Три мира его почитали; приверженный благу,

Он мудрость имел Брихаспати, а Индры — отвагу.

И Раму народ возлюбил, и Айодхьи владетель

За то, что сияла, как солнце, его добродетель.

И царь Дашаратха помыслил про милого сына:

«Премногие доблести он сочетал воедино!

На царстве состарившись, радости ждать мне доколе?

Я Раму при жизни увидеть хочу на престоле!

Пугаются асуры мощи его и отваги.

Он дорог народу, как облако, полное влаги.

Достигнуть его совершенства, его благородства

Не в силах цари, невзирая на власть и господство.

Мой Рама во всем одержал надо мной превосходство!

Как правит страной необъятной любимец народа,

Под старость узреть — головой досягнуть небосвода!»

Велел Дашаратха призвать благославного сына,

Чтоб царство ему передать и престол властелина.

257

ТИПИТАКА

Источник: Антология мировой философии.—

Т. 1.4. 1.С. 117119.

1. [ВОСЬМЕРИЧНЫЙ ПУТЬ. ЧЕТЫРЕ БЛАГОРОДНЫЕ ИСТИНЫ]

1. Так, я слышал: некогда владыка жил в Бенаресе в оленьем парке Исипатана.

2. Однажды он обратился к пяти бхиккху со следующими сло­вами: «Есть, бхиккху, два крайних [пути], по которым ушедший от мира не должен следовать. Каковы же эти два [пути]?

3. Тот, следуя которому люди стремятся лишь к удовольстви­ям и вожделению, низок, груб, [он] для обычных людей, неблагоро­ден, бесполезен, а тот, который ведет к умерщвлению плоти, прино­сит страдания и также неблагороден, бесполезен. Татхагата же уви­дел срединный путь, дающий зрение, дающий знание, по которому следует идти, избегая этих двух крайних [путей], [ибо] он ведет к умиротворенности, к сверхзнанию, к просветлению, к нирване.

4. Что же это, о бхиккху, за срединный путь, который увидел Татхагата, дающий зрение, дающий знание, по которому следует ид­ти, [ибо] он ведет к умиротворенности, к сверхзнанию, к просветле­нию, к нирване? Это благой восьмеричный путь, а именно: правиль­ное видение, правильная мысль, правильная речь, правильное дей­ствие, правильный образ жизни, правильное усилие, правильное внимание, правильное сосредоточение.

5. А это, о бхиккху, благородная истина о страдании: рожде­ние—страдание, старость—страдание, болезньстрадание, смерть—страдание, соединение с неприятным — страдание, разлу­ка с приятным — страдание, неполучение чего-либо желаемого — страдание, короче говоря, пятеричная привязанность к существова­нию есть страдание.

6. А это, о бхиккху, благородная истина о происхождении стра­дания: это жажда, приводящая к новым рождениям, сопровождаемая удовольствиями и страстями, находящая удовольствия здесь и там, а именно: жажда наслаждения, жажда существования, жажда гибели.

7. А это, о бхиккху, благородная истина об уничтожении стра­дания: это полное бесследное уничтожение этой жажды, отказ [от нее], отбрасывание, освобождение, оставление [ее].

8. А это, о бхиккху, благородная истина о пути, ведущем к унич­тожению страдания: правильное видение, правильная мысль, пра­вильная речь, правильное действие, правильный образ жизни, пра­вильное усилие, правильное внимание, правильное сосредоточение.

13. Но пока я, о бхиккху, не установил со всей ясностью этого трехциклового, двенадцатичленного истинного знания об этих четы­рех благородных истинах, до тех пор, о бхиккху, я не вижу, как я в

258

этом мире, в мире богов, смертных и брахманов, в этом рождении вместе с отшельниками, брахманами, с богами и людьми достигну высшего, полного просветления.

14. Когда же, о бхиккху, я установил со всей ясностью это трех­цикловое, двенадцатичленное истинное знание об этих четырех бла­городных истинах, тогда, о бхиккху, я увидел, что в этом мире, в ми­ре богов, смертных и брахманов, в этом рождении вместе с отшель­никами, брахманами, с богами и людьми достигну высшего, полного просветления. И тогда возникло у меня зрение и знание; непоколеби­мо просветление моего сознания; это мое последнее рождение; боль­ше нет новых рождений».

15. Так сказал владыка. Радостно приветствовали речь влады­ки пять бхиккху (Самьютта-никая, ч. V. Маха-вагга. Дхамма-чакка-паватана-сутта. 1—15).

НИРВАНА С. 126 -128.

«О достопочтенный Нагасена, в мире видны [вещи], порожденные каммой , [вещи], порожденные причиной, [вещи], порожденные ма­териальной причиной, скажи мне, что же в этом мире не рождено каммой, не рождено причиной, не рождено материальной причи­ной»— «Две [вещи] в мире, о царь, не рождены каммой, не рождены причиной, не рождены материальной причиной. Вот эти две [вещи]: пространство, о царь, не рождено каммой, не рождено причиной, не рождено материальной причиной. Нирвана, о царь, не рождена кам­мой, не рождена причиной, не рождена материальной причиной. Вот те две [вещи], о царь, которые не рождены каммой, не рождены при­чиной, не рождены материальной причиной»— «Не искажаешь ли ты, о Нагасена, слова победителя, отвечая на [мой] вопрос без знания дела?»— «О царь, что же сказал я такого, что ты говоришь со мной так?..»— «О благой Нагасена, то, что ты сказал относительно прост­ранства, что оно не рождено каммой, не рождено причиной, не рож­дено материальной причиной, верно. Но ведь владыка, о благой Нага­сена, многими сотнями доводов объяснял [своим] ученикам путь к до­стижению нирваны, ты же говоришь, что нирвана не рождена причиной»— «Действительно, о царь, владыка многими сотнями до­водов объяснял [своим] учеником путь к достижению нирваны, но ведь он не объяснял причину, по которой возникает нирвана»— «Здесь мы, о благой Нагасена, из тьмы вступаем в еще большую тьму, из леса в еще более густой лес, из чащи в еще более густую чащу, ес­ли согласимся, что причина достижения нирваны существует, но не существует причины возникновения дхаммы. О благой Нагасена, ес­ли существует причина достижения нирваны, то следует ожидать.

259

что есть [также] и причина возникновения нирваны. Точно так же ес­ли существует отец ребенка, то следует ожидать, что существует также и отец отца; если существует учитель ученика, то следует ожидать, что существует также и учитель учителя; если существует семя для ростка, то следует ожидать, что существует также и семя для семени; точно так же, о благой Нагасена, если существует причи­на достижения нирваны, то следует ожидать, что существует также и причина возникновения нирваны. Оттого, что у дерева или лианы существует верхушка, существует [у них] и середина, и корень; точ­но так же, о благой Нагасена, если существует причина достижения нирваны, то следует ожидать, что существует также II причина воз­никновения нирваны»— «Нирвана, о царь, не возникает, поэтому и не существует причины возникновения нирваны. «Теперь, о благой Нагасена, приведя довод, разъясни мне с помощью довода, так, что­бы я понял, [что значит] «существует причина достижения нирваны, но не существует причины возникновения нирваны».—«Хорошо, о царь, слушай внимательно, слушай прилежно, и я изложу тебе эти доводы. Может ли человек, о царь, обладая той силой, что дана ему от природы, подняться отсюда на вершину царицы гор Гималаев?»— «Да, о благой»— «А может ли этот человек, о царь, обладая той силой, что дана ему от природы, принести сюда царицу гор Гималаи?»— «Конечно, нет, о благой».— «Точно так же, о царь, можно объяснить путь к достижению нирваны, но нельзя указать причину возникно­вения нирваны. Может ли человек, о царь, обладая той силой, что да­на ему от природы, переплыв на лодке великий океан, достичь даль­него берега?»— «Да, о благой»— «А может ли этот человек, о царь, обладая той силой, что дана ему от природы, принести сюда этот дальний берег великого океана?»— «Конечно, нет, о благой»— «Точ­но так же, о царь, можно объяснить путь к достижению нирваны, но нельзя указать причину возникновения нирваны. Почему это так? Из-за необусловленности [природы] дхаммы»— «О достопочтенный Нагасена, значит, нирвана не обусловлена?»— «Да, о царь, нирвана не обусловлена. Она никем не сотворена; о нирване, о царь, нельзя сказать ни того, что она возникла, ни того, что она не возникла, ни то­го, что она должна возникнуть, что она прошлое, будущее или насто­ящее, что ее можно воспринять зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием»— «Если, о достопочтенный Нагасена, нирвана не воз­никла и не не возникла, не должна возникнуть, [если она] не прошлое, не будущее, не настоящее, [если она] не может быть воспринята ни зрением, ни слухом, ни обонянием, ни вкусом, ни осязанием, тогда ты, достопочтенный Нагасена, говоришь о нирване как о несущест­вующей дхамме, [тогда ты] утверждаешь «нирваны не существу­ет»»— «Нирвана существует, о царь, ее можно воспринять разумом; праведный ученик, идущий по правильному пути, с чистым разумом,

260

с возвышенностью и прямотой, не имеющий препятствий, сво­бодный от чувственных желаний, видит нирвану»— «Что же она та­кое, эта нирвана, о благой? Как она может быть объяснена с помощью сравнений? Приведи мне доводы, согласно которым она есть дхамма, объяснимая с помощью сравнений»— «Существует ли, о царь, то, что называется ветром?»— «Да, о благой»— «Тогда, о царь, покажи [мне] ветер, имеющий цвет, имеющий форму, маленький или большой, длинный или короткий»— «Это невозможно, о благой Нагасена, ве­тер не может быть показан, потому что ветер нельзя ни охватить ру­кой, ни потрогать, и тем не менее ветер существует»— «Но ведь если, о царь, невозможно показать ветер, то, значит, ветра не существу­ет?»— «Я знаю, о благой Нагасена, что ветер существует, это [зна­ние] запало мне в сердце, но я не могу показать ветер»— «Точно так же, о царь, существует нирвана, а я не могу показать нирвану ни с по­мощью цвета, ни с помощью формы» (из «Милинда-паньха»).

ЛАО-ЦЗЫ

С. 182-184.

(Примеч. переводчика: В нижеприведенных отрывках

употребляются следующие понятия:

Да — опредмеченное, конкретное проявление дао в вещах

и в поведении человека.

Ци — мельчайшая телесная частица, появляющаяся в результате опредмечивания дао. Легкие, светлые частицы ци образуют мужское начало ян, или янци, а тяжелые, темные — женское начало инь, или иньци. Сочетание этих частиц порождает, согласно учению даосов, все сущее в мире. Пройдя цикл своего развития, каждая вещь «возвращается к своему корню» т. е., снова распадается на первоначальные частицы. Жань—человеколюбие, Ли — ритуал.)

[О ПРИРОДЕ ДАО]

Дао, могущее быть выражено словами, не есть постоянное дао. Имя, могущее быть названо, не есть постоянное имя. Безымянное есть на­чало неба и земли. Обладающее именем есть мать всех вещей. Поэто­му тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну дао, а кто имеет страсти, видит его только в конечной форме. Безымянное и об­ладающее именем — одного и того же происхождения, но с разными названиями Вместе они называются глубочайшими. Переход от од­ного глубочайшего к другому — дверь ко всему чудесному (гл. 1).

В Поднебесной имеется начало, и оно мать всего сущего (гл. 52).

Дао бестелесно и лишено формы, а в применении неисчерпае­мо. О глубочайшее, оно кажется праотцем всего сущего. Если приту­пить его проницательность, освободить его от беспорядочного состо­яния, умерить его блеск, уподобить его пылинке, то оно будет казать­ся ясно существующим. Я не знаю, чье оно порождение.

261

Я лишь знаю, что оно существовало прежде первых императо­ров (гл. 4). Небо и земля не обладают жэнь и относятся ко всему суще­му, как к траве и животным (гл. 5).

Превращения бестелесного, невидимого дао бесконечны и веч­ны. Дао -— глубочайшие врата рождения. Глубочайшие врата рожде­ния — корень неба и земли. Оно и мельчайшее, и бесконечное, а его действие неисчерпаемо (гл. 6).

Вот вещь, в хаосе возникающая, прежде неба и земли родив­шаяся! О беззвучная! О лишенная формы! Одиноко стоит она и не из­меняется. Повсюду действует и не имеет преград. Ее можно считать матерью Поднебесной. Я не знаю ее имени, но если попытаться выра­зить ее, то обозначу ее иероглифом дао; если же попытаться дать ей имя, то я назову ее Великое... Великое — оно в бесконечном движе­нии. Находящееся в бесконечном движении не достигает предела. Оно и беспредельно, и возвращается к своему истоку. Велико дао, ве­лико небо, велика земля, велики также и государи...

Человек следует земле. Земля следует небу. Небо следует дао, а дао следует естественности (гл. 25).

Содержание великого дэ подчиняется только дао. Дао бесте­лесно. Оно столь туманно и неопределенно! Однако в его туманности и неопределенности содержатся образы. Оно столь туманно и нео­пределенно, однако в его туманности и неопределенности скрыты ве­щи. Оно столь глубоко и темно, однако в его глубине и темноте скры­ты тончайшие частицы. Эти тончайшие частицы обладают высшей действительностью и достоверностью.

С древних времен до наших дней его имя не исчезает. Только следуя ему, можно познать начало вещей. Каким образом мы узнаем о начале всего сущего? Только благодаря ему (гл. 21).

Дао вечно и безымянно. Хотя оно непритязательно и ничтож­но, но ничто в мире не может его подчинить себе... Нахождение дао в мире подобно великому стоку, куда все сущее в мире вливается по­добно горным ручьям, стекающимся к рекам и морям (гл. 32).

Великое дао растекается повсюду. Оно может находиться и вправо, и влево. Благодаря ему рождается и существует все сущее, и оно не прекращает своего роста. Оно свершает подвиги, но нельзя выразить в словах, в чем его заслуги. С любовью оно взращивает все сущее, но не считает себя властелином всего сущего. Оно никогда не имеет собственных желаний, поэтому его можно назвать ничтож­ным. Все сущее возвращается к нему, но оно не рассматривает себя как властелина. Поэтому его можно назвать Великим. Оно становит­ся великим потому, что никогда не считает себя таковым (гл. 34).

Дао постоянно в недеянии, однако нет ничего такого, что бы оно не сделало. Если знать и государи смогут сохранить его, то все суще­ства будут изменяться сами собой (гл. 37).

262

Дао рождает единое. Единое рождает два [начала]: инь и ян. Два [начала] рождают третье. Третье порождает все сущее. Вей существа носят в себе инь и ян, наполнены ци и образуют гармонию (гл. 42).

Дао рождает [вещи], дэ вскармливает их. Телесность придает вещам форму, благодаря силам {инь и ян} вещи достигают завершен­ности. Поэтому среди сущего нет ничего, что бы не почитало дао и не ценило бы дэ. То, что дао почитается, а дэ ценится, вытекает из есте­ственности, а не из повелений дао и дэ (гл. 51).

Если управлять Поднебесной, следуя дао, то злые духи не будут вредить людям. И не потому, что злые духи перестанут творить зло, а потому, что содеянное ими не сможет принести людям вред (гл. 60).

КОНФУЦИЙ

С. 191-194.

(Примеч. переводчика: В нижеприведенных отрывках упо­требляются следующие понятия: Жэнь (буквально «человеколю­бие») — категория конфуцианской этики. Принцип жэнь гласит: «Чего не желаешь себе, того не делай и другим»Конфуцианское жэнь являлось также критерием упорядочения отношений между пред­ставителями рядовой знати в Древнем Китае.

Ли (буквально «почтительность», «церемониал», «церемо­нии», «ритуал») — понятие конфуцианской этики, объединяющее широкий круг правил, имевших целью регулирование отношений между правителями и их подданными, между всеми общественными группами (сословиями, родами, семьями) и внутри их, а также отно­шений между отдельными людьми.)

[О НЕБЕ И СУДЬБЕ]

Не о чем молиться тому, кто провинился перед небом («Лунь-юй» гл. «Баю»). Небо породило во мне 193 (там же, гл. «Шуэр»). Учи­тель ответил: «Что можно сказать о небе? Смена четырех времен го­да, рождение всего сущего. Что говорить о небе? »(там же, гл. «Ян Хо»).

Конфуций говорил: «Кто не признает судьбы, тот не может считаться благородным мужем»(там же, гл. «Яо юэ»).

Благородный муж испытывает три страха: перед небесной судьбой, перед великими людьми и перед словами мудреца. Мелкие люди не знают небесной судьбы и не боятся ее, неучтиво обращают­ся с великими людьми и презрительно относятся к словам мудреца (там же, гл. «Цзиши»).

Все первоначально предопределено судьбой, и тут ничего нельзя ни убавить, ни прибавить. Бедность и богатство, награда и наказание, счастье и несчастье имеют свой корень, создать который сила челове­ческой мудрости не может («Мо-цзы»«Против конфуцианцев»ч. II).

263

В пятьдесят лет я познал волю неба («Луньюй»гл. «Вэйчжэн»).

Когда (ученик] Янь Юань умер, Конфуций сказал: «О! Это не­бо послало смерть! Небо послало смерть!»(там же, гл. «Сяньцзинь»).

Конфуций сказал: «Будет ли претворено в жизнь мое учение — это зависит от судьбы. Если моему учению никогда не суждено бу­дет осуществиться, то это также зависит от судьбы. Как же Гун Бо-ляо может спорить с судьбой?»(там же, гл. «Сяньвэнь»).

[Об управлении страной на основе ритуала и «исправления имен»]

Конфуций сказал: «Необходимо исправить имена. Благород­ный муж осторожен по отношению к тому, чего не знает. Если имена неправильны, то высказывания не будут основательны. Если выска­зывания не будут основательны, то дела не будут сделаны, а если де­ла не будут сделаны, то правила ли не будут соблюдены в полной ме­ре и [обрядовая] музыка не будет вся исполнена. А если правила ли не будут соблюдены и музыка не будет исполнена, то наказания не будут применяться правильно; а когда наказания применяются не­правильно, люди не знают, как им вести себя»(там же, гл. «Цзы Лу»).

Учитель сказал: «Правитель [всегда должен быть] правителем, слуга — слугой, отец— отцом, сын — сыном»(там же, гл. «Янь Юань«).

Учитель сказал: «Простолюдинов можно заставлять следо­вать должным путем, но им не надо знать, почему это нужно делать»(там же, гл. «Тайбо»).

Конфуций сказал: «Если наставлять людей с помощью законо­положений, если ограничивать и сдерживать их с помощью наказа­ний и казней, то хотя они не будут совершать преступления, но в сердцах своих не будут испытывать отвращения к дурным поступ­кам. Если же наставить людей с помощью нравственных требований и установить правило поведения сообразно ли, то люди не только бу­дут стыдиться плохих дел, но искренне возвратятся на праведный путь»(там же, гл. «Вэйчжэн»).

Янь Юань спросил о том, как управлять страной. Учитель отве­тил: «Нужно следовать исчислению времени династии Ся, ездить в ко­лесницах династии Инь, носить шапку времен династии Чжоу, упо­треблять музыку времен Шуня и У-вана»(там же, гл. «Вэй Линь-гун»).

Ай-гун, правитель царства Лу, спросил Конфуция: «Как мож­но заставить простолюдинов повиноваться?»Конфуций ответил: «Если приближать прямодушных людей не ставить их выше лука­вых людей, то простолюдины будут послушны. Если же приближать лукавых людей не ставить их над прямодушными людьми, то про­столюдины не будут послушны»(там же, гл. «Вэйчжэн»).

[Ученик] Цзы Гун спросил Конфуция о том, как следует вести государственные дела. Конфуций ответил: «Нужно, чтобы было в до­статке продовольствие, чтобы было в достатке военное снаряжение и

264

чтобы простолюдины доверяли своему правителю». Тогда Цзы Гун спросил: «Если в государстве будет неблагополучно, то чем прежде всего можно пожертвовать, чтобы навести в стране порядок?». Кон­фуций ответил: «Можно отказаться от военного снаряжения». После этого Цзы Гун спросил: «Если же случится так, что придется еще чем-то пожертвовать, то от чего еще можно отказаться?». Конфуций задумался и сказал: «Можно отказаться от продовольствия. С древ­ности до наших дней люди всегда умирали, но если в народе будет не­достаток веры в правителя ни его близких, то государство не может быть устойчивым», (там же, гл. «Янь Юань»).

[ЭТИЧЕСКИЕ ПОЛОЖЕНИЯ]

[Ученик] Цзы Гун спросил учителя: «Можно ли одним предло­жением выразить правило, которому необходимо следовать всю жизнь?». Учитель ответил:

«Можно. Чего не желаешь себе, того не делай и другим» («Лу-ньюй» гл. «Лин Вэй-гун»).

[Ученик] Ю-цзы сказал: «Почитание родителей и братская любовь—основа жэнь». (Там же, гл. «Сюээр»).

Конфуций сказал: «среди благородных могут встречаться и не проявляющие жэнь, но среди низких людей не может быть проявля­ющих жэнь»(там же, гл. «Сюээр»).

Конфуций сказал: «Почтительным сыном можно назвать лишь того, кто при жизни отца (с почтением] наблюдает его поступ­ки, а после смерти следует примеру его деяний и в течение трех лет не изменяет порядков, заведенных отцом»(там же, гл. «Сюээр»).

Конфуций сказал: «Благородный муж думает о долге, а мел­кий человек — о выгоде» (там же, гл. «Ли-жэнь»).

Учитель редко высказывался о выгоде, судьбе и жэнь (там же, гл. «Цзыхань»).

Учитель сказал: «Если верхи следуют в делах правилам ли, то простолюдины будут послушны» (там же, гл. «Сяньвэнь»).

тема 7

История

античной культуры

ПЛАТОН

Государство

(7060-е годы IV в. до н.э.)

2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.