.RU

Мережковский Юлиан отступник - старонка 19

XII
Вниз по течению Оронта, в сорока стадиях от Антиохии, была знаменитая роща Дафны, посвящённая Богу Аполлону.

Однажды девственная нимфа –– рассказывали поэты, –– бежала от преследования Аполлона с берегов Пинея и остановилась на берегах Оронта, изнеможенная, настигаемая богом. Она обратилась с мольбою к матери своей Латоне, и та, чтобы избавить ее от объятий Солнца, превратила в лавровое дерево—Дафну. С тех пор Аполлон больше всех деревьев любит Дафну, и гордой зеленью лавра, непроницаемой для лучей солнца и все-таки вечно им ласкаемой, обвивает лиру и кудри свои; Феб посещает место превращения Дафны, густую рощу лавров в долине Оронта, и грустит и вдыхает благовоние темной листвы согретой, но не побежденной солнцем, таинственной и печальной даже в самый яркий день. Здесь люди воздвигли ему храм и ежегодно празднуют священные торжества — панегирии. в честь бога Солнца.

Юлиан выехал из Антниохии рано поутру, нарочно ни. кого не предупредив: ему хотелось узнать, помнят ли антиохийцы священное празднество Аполлона. По дороге меч­тал он о празднестве. ожидая увидеть толпы богомольцев, хоры в честь бога Солнца, возлияния, дым курений, отроков и дев, восходящих по ступеням храма, в белой одеж­де — символе непорочной юности.

Дорога была трудная. С каменистых равнин Бореи Халибенской дул порывами знойный ветер. Воздух пропитан был едкой гарью лесного пожара, синеватой мглою, расстилавшейся из дремучих теснин горы Казия. Пыль раздра­жала глаза и горло, хрустела на зубах. Сквозь дымную воспаленную мглу солнечный свет казался мутно-красным, болезненным.

Но только что император вступил в заповедную рощу Аполлона Дафнийского, благоуханная свежесть охватила его. Трудно было поверить, что этот рай находится в нескольких шагах от знойной дороги. Роща имела в окружности восемьдесят стадий. Здесь, под непроницаемыми водами исполинских лавров, разраставшихся в течение многих столетий, царили вечные сумерки.

Император удивлен был пустынностью: ни богомольцев, ни жертв, ни фимиама — никаких приготовлении к празднику. Он подумал, что народ близ храма, и пошел дальше.

Но с каждым шагом роща становилась пустыннее. Странная тишина не нарушалась ни одним звуком, как на покинутых кладбищах. Даже птицы не пели; они залетал сюда редко: тень лавров была слишком мрачной. Цикада начала было стрекотать в траве, но тотчас умолкла, как будто испугавшись своего голоса. Только в узкой солнечной полоске полуденные насекомые жужжали слабо и сонно не смея вылететь из луча в окрестную тень.

Юлиан выходил иногда на более широкие аллеи, между двумя бархатистыми титаническими стенами вековых кипарисов, кидавших чёрную как уголь, почти ночную тень.

Сладким и зловещим ароматом веяло от них.

Кое-где скрытые подземные воды питали мягкий мох. всюду струились ключи, холодные, как только что растаяв­ший снег, но беззвучные, онемевшие от грусти, как все в этом очарованном лесу.

В одном месте из щели камня, обросшего мхом, медлен­но сочились светлые капли и падали одна за другой. Но глубокие мхи заглушали их падение; капли были безмолв­ны, как слезы немой любви.

Попадались целые луга дикорастущих нарциссов, мар­гариток, лилий. Здесь было много бабочек, но не пестрых, а черных. Луч полуденного солнца с трудом пронизывал лавровую и кипарисовую чащу, делался бледным, почти лунным, траурным и нежным, как будто проникал сквозь черную ткань или дым похоронного факела.

Казалось, Феб навеки побледнел от неутешной скорби о Дафне, которая под самыми жгучими лобзаниями бога, оставалась все такою же темною и непроницаемою, все так же хранила под ветвями своими ночную прохладу и тень. И всюду в роще царили запустение, тишина, сладкая грусть влюбленного бога.

Уже мраморные, величавые ступени и столпы Дафнийского храма, воздвигнутого во времена Диадохов, сверкнули, ослепительно белые среди кипарисов,— а Юлиан все ещё не встречал никого.

Наконец, увидел он мальчика лет десяти, который шел по Дорожке, густо заросшей гиацинтами. Это было слабое, должно быть, больное, дитя; странно выделялись черные лаза, с голубым сиянием, на бледном лице древней, чисто -минской прелести; золотые волосы падали мягкими кольцами на тонкую шею, и на висках виднелись голубоватые жилки как на слишком прозрачных лепестках, выросших в темноте цветов.

–– Не знаешь ли, дитя мое, где жрецы и народ? — спросил Юлиан.

Ребёнок ничего не ответил, как будто не слышал.

–– Послушай мальчик, не можешь ли провести меня ровному жрецу Аполлона?

Он тихо покачал головой и улыбнулся.

— Что с тобою? Отчего не отвечаешь? Тогда маленький красавец указал на свои губы, потом на оба уха, и еще раз, уже не улыбаясь, покачал головой Юлиан подумал: «Должно быть, глухонемой от рождения».

Мальчик, приложив палец к бледным губам, смотрел на императора исподлобья.

— Дурное предзнаменование!—прошептал Юлиан. И ему сделалось почти страшно, в тишине, запустении и сумраке Аполлоновной рощи, с этим глухонемым ребен­ком, пристально и загадочно смотревшим ему в глаза, пре­красным, как маленький бог.

Наконец, мальчик указал императору на старичка, вы­ходившего из-за деревьев, в заплатанной и запачканной одежде, по которой Юлиан узнал жреца. Сгорбленный, дряхлый, слегка пошатываясь, как человек, сильно выпив­ший, старичок смеялся и что-то бормотал на ходу. У него был красный нос и гладкая круглая плешь во всю голову, обрамленная мелкими седыми кудерками, такими легкими и пушистыми, что они, почти стоя, окружали его лысину;

б подслеповатых, слезящихся глазах светилось лукавство и добродушие. Он нес довольно большую лозниковую корзину.

— Жрец Аполлона? — спросил Юлиан.

— Я самый и есть! Имя мое Горгий. А чего тебе здесь нужно, добрый человек?

— Не можешь ли мне указать, где верховный жрец храма и богомольцы?

Горгий сперва ничего не ответил, только поставил кор­зину на землю; потом начал усердно растирать себе ла­донью голую маковку; наконец, подпер бока обеими рука­ми, склонил голову набок и не без плутовства прищурил левый глаз.

— А почему бы мне самому не быть верховным жре­цом Аполлона? —произнес он с расстановкой.—И о каких это богомольцах говоришь ты, сын мой,— да помилуют те­бя олимпийцы!

От него разило вином. Юлиан, которому этот верхов­ный жрец казался непристойным, уже собирался сделать строгий выговор.

— Ты, должно быть, пьян, старик!..

Горгий ничуть не смутился, только начал еще усерднее растирать голую маковку и с еще большим плутовством прищурил глаз.

Пьян— не пьян. Ну, а кубков пять хватил для праздника!.. И то сказать, не с радости, а с горя пьешь. Так-то сын мой,—да помилуют тебя олимпийцы!.. Ну, кто же ты сам? Судя по одежде, странствующий философ, или школьный учитель из Антиохии?

Император улыбнулся и кивнул головой. Ему хотелось выспросить жреца.

–– Ты угадал. Я учитель.

–– Христианин?

— Нет, эллин.

— Ну то-то же, а то много их здесь шляется, безбож­ников...

— Ты все еще не сказал мне, старик, где народ? Много ли прислано жертв из Антиохии? Готовы ли хоры?

–– Жертв? вон чего захотел! -—- засмеялся старичок и так клюнул носом, что едва не упал.— Ну, брат, этого мы давно уже не видали — со времен Константина!..

Горгий с безнадежностью махнул рукой и свистнул:

— Конечно! Люди забыли богов... Не то что жертв, иногда не бывает у нас и горсти жертвенной муки — ле­пешку богу испечь—ни зернышка ладана, ни капли масла для лампад: ложись да помирай!—Вот что, сын мой,—да помилуют тебя олимпийцы! Все монахи оттягали. А еще дерутся, с жиру бесятся... Песенка наша спета! Плохие времена... А ты говоришь — не пей. Нельзя с горя не вы­пить, почтенный. Если бы я не пил, так уж давно бы по­весился!..

— Неужели никто из эллинов не пришел к великому празднику? — спросил Юлиан.

— Никто, кроме тебя, сын мой! Я—жрец, ты—народ. вот и принесем вместе жертву.

–– Ты только что сказал, что у тебя нет жертвы.

Горгий с удовольствием поласкал себя по голой маковке.

— Нет чужой, есть своя. Сам позаботился! Три дня мы с Эвфорионом,— он указал на глухонемого мальчика,— глодали, чтобы скопить деньги на жертву Аполлону. гляди!

Он приподнял лозниковую крышку корзины; связанный гусь высунул голову и загоготал, стараясь вырваться.

— Хэ-хэ-хэ! Чем не жертвочка?—усмехнулся старик с гордостью.— Гусь, хотя не молодой и не жирный, Все-таки птица добрая, священная. Дымок от жареного будет вкусный. Бог и этому должен быть рад, по нынешним временам!.. До гусей боги лакомы,—прибавил он, сощурив глаз, с лукавым и проницательным видом. –– Давно ли ты жрецом? — спросил Юлиан.

-— Давненько. Лет сорок,—может быть, и больше.

-— Твой сын? — указал император на Эвфориона, который смотрел все время пристально и задумчиво, как будто желая угадать, о чем они говорят.

–– Нет, не сын. Я один -— ни детей, ни родных. Эвфорион помощник мой при богослужении,

–– Кто же родители?

— Отца не знаю, да и едва ли кто-нибудь знает. А мать-—великая сивилла Диотима, много лет низшая при этом храме. Она не говорила ни с кем, не поднимала покрова с лица перед мужами и была целомудренна, как ве­сталка. Когда у нее родился ребенок, мы удивились и не знали, что подумать. Но один мудрый столетний иерофант сказал нам...

При этом Горгий с таинственным видом заслонил ладонью рот и прошептал па ухо Юлиану, как будто маль­чик мог услышать:

—- Иерофант сказал, что ребенок не сын человека, а бога, сошедшего тайно ночью в объятия сивиллы, когда она спала внутри храма.— Видишь, как он прекрасен?

— Глухонемой—сын бога?—проговорил император с удивлением.

— Что же?—возразил Горгий.—Если бы в такие времена, как наши, сын бога и пророчицы не был глухоне­мым, он должен бы умереть от скорби. И то видишь, как он худ и бледен,..

— Кто знает? — прошептал Юлиан с грустной улыб­кой,----может быть, ты прав, старик: в наши дни пророку лучше быть глухонемым...

Вдруг мальчик подошел к Юлиану, быстро схватил его руку и, заглянув ему в глаза глубоким, странным взором, поцеловал ее.

Юлиан вздрогнул.

— Сын мой!—произнес старичок с торжественной и радостной улыбкой,—да помилуют тебя олимпийцы! –– ты, должно быть, добрый человек. Мальчик мой никогда не ласкается к злым и нечестивым. От монахов же бегает, как от чумы. Мне кажется, он видит и слышит больше нас с тобой, только не может сказать. Случалось, что я заставал его одного в храме; сидит по целым часам перед изваянием Аполлона и смотрит, как будто беседует с Богом….

Лицо Эвфориона омрачилось; он тихонько отошел от

Горгий ударил себя по голой маковке с досадой, встряхнулся и проговорил: _

— Что это, как я с тобой заболтался! Солнце высоко. Пора жертву приносить. Пойдем,

— Подожди, старик,— молвил император,— я хотел спросить тебя еще об одном: слышал ли ты, что август Юлиан задумал восстановить почитание древних богов?

— Как не слышать!—-жрец покачал головой и махнул лукой. — Куда ему, бедняжке!…Ничего не выйдет. Пустое. Я говорю тебе: кончено!

–– Ты веришь в богов,--— возразил Юлиан: — разве могут олимпийцы покинуть людей навсегда?

Старик тяжело вздохнул и опустил голову.

— Сын мой, — проговорил он, наконец,— ты молод, хо­тя уже ранняя седина сверкает в волосах твоих н на лбу морщины; но в те дни, когда мои белые волосы были чер­ными и молодые девушки засматривались на меня, помню, однажды плыли мы на корабле недалеко от Фессалоник и увидели с моря гору Олимп; подошва и середина горы были в тумане, а снежные вершины висели в воздухе и реяли, во славе неба и моря, недосягаемые, лучезарные. И я подумал: сот где живут боги! — и умилился душою. Но на том же корабле был некий старец, злой шутник, который называл себя эпикурейцем. Он указал на гору и молвил: «Друзья, много лет прошло с тех пор, как путе­шественники взошли на вершину Олимпа. Они увидели, что это самая обыкновенная гора, точь-в-точь такая же, как Другие: там нет ничего, кроме снега, льда и камня». Так он молвил, и слово его глубоко запало мне в сердце, и я вспоминаю его всю жизнь...

Император улыбнулся:

–– Старик, вера твоя детская. Если нет богов на Олимпе почему бы не быть им выше, в царстве вечных Идей, Царстве духовного Света?

Горгий еще ниже опустил голову и безнадежно почесал себе маковку.

Так-то так... А все же—кончено. Опустел Олимп!

Юлиан посмотрел на него молча с удивлением

–– Видишь ли, –– продолжал Горгий, ныне земля рождает людей столь же слабых, как и жестоких; Боги даже гневаясь могут только смеяться над ними,— истреблять их не стоит: сами погибнут от болезней, пороков и печалей. Богам стало скучно с людьми—и боги ушли...

— Ты думаешь, Горгий, что род человеческий должен погибнуть?

Жрец покачал головой:

— 0-хо-хо, сын мой,—да спасут тебя олимпийцы!. все пошло на убыль, все—на ущерб. Земля стареет. Реки текут медленнее. Цветы весной уже не так благоухают Недавно рассказывал мне старый корабельщик, что, подъезжая к Сицилии, теперь нельзя уже видеть Этну с морд на таком расстоянии, как прежде: воздух сделался гуще темнее; солнце потускнело... Кончина мира приближается...

— Скажи мне, Горгий, на твоей памяти были лучшие времена?

Старик оживился, и глаза его загорелись огнем воспо­минаний:

— Как приехал я сюда, з первые годы Константина ке­саря,— проговорил он радостно,— еще великие панегирии совершались ежегодно в честь Аполлона. Сколько влюб­ленных юношей и дев собиралось в эту рощу! PI как луна сияла, как пахли кипарисы, как пели соловьи! Когда их песни замирали, воздух трепетал от ночных поцелуев и вздохов любви, как от шелеста невидимых крыльев... Вот какие это были времена!

Он умолк в печальном раздумьи,

В это мгновение из-за деревьев явственно донеслись унылые звуки церковного пения.

— Что это? — произнес Юлиан.

— Монахи: каждый день молятся над костями мертво­го галилеянина...

— Как, мертвый галилеянин — здесь, в заповедной роще Аполлона?

— Да. Они называют его мучеником Вавилою. тому уже лет десять, брат императора Юлиана, цезарь Галл перенес из Антиохии мертвые кости Вавилы в Дафнийскую рощу и построил пышную гробницу. С тех пор умолкли пророчества: храм осквернен, и бог удалился...

— Кощунство! —воскликнул император.

— В этот самый год,— продолжал старик, –– у девственной сивиллы Диотимы родился глухонемой сын, что было недобрым знамением. Воды Кастальского источника заваленные камнем, оскудели и потеряли силу пророческую. Не иссякает один лишь священный родник, называется он Слезы Солнца, видишь там, где теперь сидит мой мальчик. Капля за каплей струится из мшистого камня. Говорят, что Гелиос плачет о нимфе, превращенной в лавр…

Эвфорион проводит здесь целые дни.

Юлиан оглянулся. Перед мшистым камнем мальчик сидел неподвижно и, подставив ладонь, собирал в нее падавшие капли. Луч солнца проник сквозь лавры, и медленные слезы сверкали в нем, чистые, тихие. Тени странно шевелились; и Юлиану вдруг почудилось, что два прозрач­ных крыла трепещут за спиной мальчика, прекрасного, как Бог; он был так бледен, так печален и прекрасен, что им­ператор подумал: «это—сам Эрос, маленький, древний бог любви, больной и умирающий в наш век галилейского уныния. Он собирает последние слезы любви, слезы бога о Дафне, погибшей красоте».

Глухонемой сидел неподвижно; большая черкая бабоч­ка, нежная и погребальная, опустилась ему па голову. Он ее не почувствовал, не шевельнулся. Зловещей тенью тре­петала она над его склоненной головой. А золотые Слезы Солнца, одна за другой, медленно падали в ладонь Эвфориона, и над ним кружились звуки церковного пения, по­хоронные, безнадежные, раздаваясь все громче и громче.

Вдруг из-за кипарисов послышались другие голоса, вблизи:

— Август здесь!..

— Зачем пойдет он один в Дафну?

— Как же? сегодня великие панегирии Аполлона.— Смотрите, вот он! Юлиан, мы ищем тебя с раннего утра!

Это были греческие софисты, ученые, риторы — обыч­ные спутники Юлиана: и постник неопифагореец Приск из эпира и желчный скептик Юний Маврик, и мудрый Саллюстий Секунд, и тщеславнейший из людей, знаменитый Антиохийский ритор Либани.

Август не обратил на них внимания и даже не поздоровался.

–– Что с ним? — шепнул Юний на ухо Приску.

–– Должно быть, сердится, что к празднику не сделали приготовлений. Забыли мы! Ни одной жертвы... Юлиан обратился к бывшему христианскому ритору,

верховному жрецу Астарты, Гекэболию:

–– Пойди в соседнюю часовню и скажи галилеянам, совершающим служение над мертвыми костями, чтобы при­шли сюда.

Гекэболий направился к часовне, скрытой деревьями, откуда доносилось пение.

Горгий, держа в руках корзину с гусем, стоял, не дви­гаясь, с раскрытым ртом, с выпученными глазами. Иногда в отчаянной решимости, принимался он растирать свою плешь. Ему казалось, что он выпил много вина и все это видит во сне. Холодный пот выступил у пего на лбу когда он вспомнил, что наговорил этому «учителю» об авгу­сте Юлиане и о богах. Ноги подкосились от ужаса. Он упал на колени.

— Помилуй, кесарь! Забудь мои дерзкие речи: я не знал...

Один из услужливых философов хотел оттолкнуть старика:

–– Убирайся, дурак! Чего лезешь?

Юлиан запретил ему:

— Не оскорбляй жреца! Встань, Горгий! Вот рука моя. Не бойся. Пока я жив, никто ни тебе, ни твоему маль­чику не сделает зла. Оба мы пришли на панегирии, оба любим старых богов — будем же друзьями и встретим праздник Солнца радостным сердцем!

Церковное пение умолкло. В кипарисовой аллее показа­лись бледные, испуганные монахи, дьяконы и сам иерей, не успевший снять облачения. Их вел Гекэболий. Пресви­тер — толстый человек, с лоснящимся медно-красным лицом, переваливался, пыхтел, отдувался и вытирал пот со лба. Остановившись перед августом, поклонился низко, достав рукою до земли, и сказал, точно пропел, густым приятным голосом, за который его особенно любили при­хожане:

— Да помилует человеколюбивейший август недостой­ных рабов своих!

Поклонился еще ниже, и когда, кряхтя, подымался, два молодых проворных послушника, очень похожих друг на друга, долговязых, с желтыми, как воск, вытянутыми лица­ми, подсобляли ему с обеих сторон, поддерживая за руки. Один из них забыл положить кадило, и тонкая струйка дыма подымалась с углей. Эвфорион, увидев издали монахов, бросился стремительно бежать. Юлиан сказал:

— Галилеяне! Повелеваю вам очистить священную Рощу Аполлона от костей мертвеца — до завтрашней ночи. Насилия делать мы не желаем, но если воля наша не будет исполнена, то мы сами позаботимся о том, чтобы Гелиос избавлен был от кощунственной близости галилейского праха: я пришлю сюда моих воинов, они вырвут кости, сожгут и развеют пепел по ветру. Такова наша воля, граждане!

Пресвитер кашлянул тихонько, закрыв рукою рот, и, наконец, смиреннейшим голосом пропел:

–– Всемилостивейший Цезарь, сие для нас прискорбно, ибо давно уже св. Мощи покоятся здесь по воле цезаря Галла. Но да будет воля твоя: доложу епископу.

В толпе послышался ропот. Мальчишка, спрятавшись в лавровую рощу затянул было песенку:

Мясник идет,

Мясник идет,

Острый нож несет,

Бородой трясет,

С шерстью черного,

С шерстью длинною,

Бородой своей козлиною, ––

Из нее верёвки вей!

Но шалуну дали такого подзатыльника, что он убежал с ревом.

Пресвитер, полагая, что следует для благопристойности заступиться за Мощи, опять 2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.