.RU

М. М. Бахтин творчество франсуа рабле и народная культура средневековья и ренессанса - старонка 37


первоначально все эти церемонии и составляющие их образы были амбивалентными

(т.е. увенчание нового всегда сопровождалось развенчанием старого, триумф

сопровождался осмеянием).

Известна любовь Гете и к самым элементарным явлениям народно-праздничных форм –

к переодеваниям и мистификациям всякого рода, которыми он занимался с ранней

юности и о которых рассказывал нам в “Поэзии и правде”.

Мы знаем также, что в зрелом возрасте он любил путешествовать по Веймарскому

герцогству инкогнито и забавлялся этим. Но дело здесь не в простой забаве, – он

ощущал более глубокий и существенный смысл всех этих травестий, всех этих смен и

обновлений одежд и социального положения.

Прошел Гете и через увлечение площадной масленичной комикой Ганса Сакса[151].

Наконец в веймарский период Гете как присяжный организатор придворных празднеств

и маскарадов изучил позднюю и специфическую придворно-праздничную традицию

карнавальных форм и масок.

Таковы основные моменты (мы назвали далеко не все), подготовлявшие Гете к

правильному и глубокому восприятию римского карнавала.

Проследим же гетевское описание карнавала в его “Путешествии в Италию”, выделяя

все то, что отвечает нашим задачам. Гете прежде всего подчеркивает народный

характер этого праздника, инициативу народа в нем: “Римский карнавал –

празднество, которое дается, в сущности, не народу, но народом самому

себе”[152].

Народ не чувствует себя здесь получающим нечто, что он должен принимать с

благоговением и благодарностью. Ему здесь ровно ничего не дают, но его оставляют

в покое. У этого праздника нет объекта, по отношению к которому требовалось бы

удивление, благоговение, пиететное уважение, то есть нет как раз того, что

преподносится в каждом официальном празднике: “Тут нет блестящей процессии, при

приближении которой народ должен молиться и изумляться; здесь только подается

знак, что всякий может дурачиться и сходить с ума, сколько хочет, и что, кроме

драк и поножовщины, дозволено почти все” (с. 511).

Это очень важно для всей атмосферы карнавала, что он не вводится ни

благоговейным, ни серьезным тоном, ни приказом, ни разрешением, а открывается

простым сигналом к началу веселья и дурачеств.

Далее Гете подчеркивает отмену всех иерархических граней, всех чинов и положений

и абсолютную фамильярность карнавального веселья: “Различия между высшими и

низшими на миг как будто перестают существовать: все сближаются, каждый

относится легко ко всему, что с ним может случиться, и взаимная бесцеремонность

и свобода уравновешиваются общим прекрасным расположением духа”.

“В эти дни римлянин, еще и в наши времена, радуется тому, что рождество Христово

могло только отсрочить на несколько недель, но не уничтожило окончательно

праздник сатурналий со всеми его привилегиями”” (с. 511).

Раздается сигнал к началу карнавала: “В эту минуту серьезный римлянин, в

продолжение всего года тщательно остерегавшийся малейшего проступка, разом

откладывает в сторону свою серьезность и рассудительность” (с. 515).

Подчеркнем это полное освобождение от жизненной серьезности.

В атмосфере карнавальной свободы и фамильярности находит себе место и

непристойность. Маска Пульчинеллы часто в присутствии женщин позволяет себе

непристойный жест: “Разговаривая с женщинами, он незначительным движением умеет

дерзко напомнить облик древнего бога садов в священном Риме, и легкомыслие его

возбуждает скорей веселье, чем неудовольствие” (с. 517) .

Гете вводит в карнавальную атмосферу и тему исторического развенчания. В тесноте

и давке карнавальных дней “герцог Альбанский проезжал… ежедневно, к большому

неудобству толпы, напоминая древней владычице царей в дни всеобщего маскарада о

масленичном фарсе своих претензий на королевский трон” (с. 525) .

Далее Гете описывает карнавальные битвы с помощью конфетти, принимающие иногда

почти серьезный характер. Описываются и карнавальные диспуты – словесные бои

между масками, например, между Капитаном и Пульчинеллой. Описывается далее и

избрание пульчинеллами шутовского короля: ему вручают шутовской скипетр и везут

его на разукрашенной тележке с музыкой и громкими криками по Корсо.

Наконец изображается чрезвычайно характерная для карнавала сценка в одной из

боковых улиц. Появляется группа костюмированных мужчин: одни переодеты

крестьянами, другие женщинами; среди женщин одна с резкими признаками

беременности. Вдруг между мужчинами разгорается ссора; пускаются в ход ножи (из

посеребренной бумаги). Женщины разнимают дерущихся; от страха у беременной

женщины тут же на улице начинаются роды: она стонет и корчится, другие женщины

ее окружают, сажают на стул, и она тут же при всем народе рожает какое-то

бесформенное существо. На этом представление кончается.

Это изображение резни и родового акта, после всего сказанного нами ранее, не

нуждается в особом пояснении: убой скота, разъятое на части тело и родовой акт в

их неразрывном единстве составляют, как мы видели, первый эпизод “Гаргантюа”.

Сочетание убийства и родов чрезвычайно характерно для гротескной концепции тела

и телесной жизни. Вся эта разыгранная на боковой улице сценка – маленькая

гротескная драма тела.

В заключение карнавала происходит праздник огня “Moccoli” (т.е. огарки). Это –

грандиозная циркуляция огня по Корсо и по прилегающим улицам. Каждый обязан

нести зажженную свечу: “Sia ammazzato chi non porte moccolo!”, то есть “Смерть

тому, кто не несет огарка”. С этим кровожадным криком каждый старается погасить

огонь у другого. Огонь сочетается с угрозою смерти. Но эта угроза смерти, этот

крик “Sia ammazzato!”, чем громче он становится, тем более утрачивает свое

прямое и одностороннее значение убийства: раскрывается глубоко амбивалентный

смысл пожелания смерти. Описывая процесс изменения смысла этого выражения, Гете

совершенно справедливо расширяет это явление: “Выражение это мало-помалу

окончательно теряет свое значение. И как на других языках нередко приходится

слышать проклятия и неприличные слова, употребляемые в знак удивления или

радости, так “Sia ammazzato” становится в этот вечер лозунгом, возгласом

радости, припевом, сопровождающим всякую шутку, поддразниванье и комплименты”

(с. 539) .

Явление амбивалентности бранных выражений наблюдено и описано совершенно верно.

Но вряд ли правильно утверждение Гете о том, что первоначальное “значение

выражения постепенно вовсе утрачивается”. Во всех приведенных им комбинациях, в

которых пожелание смерти служит для выражения радости, добродушной насмешки,

лести и комплимента (хвалы), первоначальное значение вовсе не исчезает: оно-то и

создает специфический характер и специфическую прелесть этих карнавальных

обращений и выражений, невозможных во всякое другое время. Дело именно в

амбивалентном сочетании брани и хвалы, пожелания смерти и пожелания добра и

жизни, в атмосфере праздника огня, то есть сгорания и возрождения.

Но за формальным контрастом значения и тонов в этом выражении, за субъективной

игрой противоположностями стоит объективная амбивалентность бытия, объективное

совпадение противоположностей, которое хотя и не мыслится ясно, но в какой-то

степени ощущается участниками карнавала.

Сочетание воедино “Sia ammazzato” с радостной интонацией, с ласковым дружеским

приветом, с комплиментом-хвалой, совершенно эквивалентно сочетанию воедино

поножовщины-убийства с актом родов в описанной сценке на боковой улице. Это, в

сущности, одна и та же драма беременной и рождающей смерти, которая

разыгрывалась и в этой сценке, и в заключительном “празднике огня” (moccoli). В

“moccoli” оживает древняя амбивалентность пожеланий смерти, звучавших также и

как пожелания обновления и нового рождения: умри – родись сызнова. И эта древняя

амбивалентность здесь не мертвый пережиток; она жива и находит субъективный

отклик у всех участников карнавала именно потому, что она вполне объективна,

пусть это объективное значение ее и не осознается со всею отчетливостью.

На карнавале амбивалентность бытия (как становления) оживает в убранстве старых

традиционных образов (ножи, убийство, беременность, роды, огонь). Но ту же самую

объективную амбивалентность бытия Гете выразил на высокой ступени лирического и

философского сознания в своем бессмертном стихотворении “Sagt es niemand…”

Und solang du das nicht hast,

Dieses stirb und werde,

Bist du nur ein trüber Gast

Auf der dunklen Erde[153].

Ведь это – то же самое карнавальное “Sia ammazzato”, звучавшее там в атмосфере

огня и сочетавшееся с радостью, приветом и хвалой. Ведь там, на карнавале,

пожелание смерти – “умри” (stirb) звучало одновременно и как “возродись”,

“стань” (werde). И участники карнавала вовсе не “печальные гости”. Они,

во-первых, вовсе не гости: Гете правильно подчеркнул, что карнавал –

единственный праздник, который народ сам себе дает, народ здесь ничего не

получает, ни перед кем не благоговеет, он чувствует себя хозяином – и только

хозяином (на карнавале нет ни гостей, ни зрителей, все участники, все хозяева);

во-вторых, участники карнавала менее всего печальны: при сигнале к началу

праздника все они, даже самые серьезные из них, сложили с себя всякую

серьезность (это тоже подчеркивает сам Гете). Наконец менее всего можно говорить

о темноте во время “moccoli”, то есть во время праздника огня, когда весь Корсо

залит светом от циркулирующего огня, свечей, факелов. Параллелизм, таким

образом, здесь полный: участник карнавала – народ – абсолютно веселый хозяин

залитой светом земли, потому что он знает смерть только чреватой новым

рождением, потому что он знает веселый образ становления и времени, потому что

он владеет этим “stirb und werde” в полной мере. Дело здесь не в степенях

субъективной осознанности всего этого отдельными участниками карнавала, – дело в

их объективной причастности народному ощущению своей коллективной вечности,

своего земного исторического народного бессмертия и непрерывного обновления –

роста.

Но первые две строки гетевского стихотворения:

Sagt es niemand, nur den Weisen,

Denn die Menge gleich verhöhnet…[154] –

написал не Гете – участник римского карнавала, а скорее Гете – гроссмейстер

масонской ложи. Он хочет превратить в эзотерическую мудрость как раз то, что в

своей полноте и конкретности было доступно в его время только широким народным

массам. На самом же деле именно “die Menge” своим языком, своей поэзией, своими

образами, в том числе карнавальными и масленичными, сообщила свою правду мудрецу

Гете, который был достаточно мудр для того, чтобы не осмеять ее.

Приведу одно параллельное место, подтверждающее наше положение.

В “Разговорах с Эккерманом” (от 17 января 1827 г.) по поводу огней Ивановой ночи

Гете приводит свои стихи и комментирует их:

Огнями Ивановой ночи и впредь

Оставь детей наслаждаться!

Всякой метле суждено тупеть,

А ребятам на свет рождаться.

“Мне стоит только выглянуть в окошко, чтобы в метлах, которыми подметают улицы,

и в бегающих по улицам ребятишках увидеть символы вечно изнашивающейся и вечно

обновляющейся жизни”.

Гете отлично понимал язык народно-праздничных образов. И его чувство стиля

нисколько не смущалось чисто карнавальным сочетанием образов метлы, подметающей

улицы, и детей в качестве универсальнейшего символа вечно умирающей и

обновляющейся жизни.

Но вернемся к гетевскому описанию римского карнавала и, в частности, к

амбивалентному утверждающему проклятию “sia ammazzato”.

В карнавальном мире отменена всякая иерархия. Все сословия и возрасты здесь

равны. И вот мальчик гасит свечку своего отца и кричит ему: “Sia ammazzato il

signore Padre!” (т.е. “Смерть тебе, синьор отец!”) Этот великолепный

карнавальный крик мальчика, весело угрожающего отцу смертью и гасящего его

свечку, после всего сказанного нами не нуждается в особых комментариях.

На этом кончается карнавал. Около полуночи во всех домах происходят пирушки, на

которых обильно едят мясо: ведь оно скоро будет под запретом.

За последним днем карнавала наступает “пепельная среда”, и Гете кончает свое

описание карнавала “Размышлением в пепельную среду” (Aschermittwochbetrachtung).

Он дает своего рода “философию карнавала”. Он пытается раскрыть серьезный смысл

карнавального шутовства. Вот основное место этого размышления: “Когда в разгаре

этих дурачеств грубый Пульчинелла непристойным образом напоминает нам о

наслаждениях любви, которым мы обязаны своим существованием, когда какая-нибудь

Баубо оскверняет на открытой площади тайны рождения, когда такое множество

зажженных ночью свечей напоминает нам о последнем торжественном обряде, от

окружающих нас пустяков мысль обращается к наиболее значительным моментам нашей

жизни” (с. 541).

Это размышление Гете несколько разочаровывает: в нем не собраны все моменты

карнавала (нет, например, избрания шутовского короля, карнавальных войн, мотива

убийства и т.п.); смысл карнавала ограничен аспектом индивидуальной жизни и

смерти. Главный коллективно-исторический момент не выдвинут. “Мировой пожар”

обновляющего карнавального огня почти сужен до погребальных свечей

индивидуального похоронного обряда. Непристойность Пульчинеллы, изображение акта

родов прямо на улице, образ смерти, символизируемой огнем, в приведенном

размышлении Гете правильно связаны воедино, как моменты осмысленного и глубоко

универсального зрелища, но он объединяет их на суженой базе индивидуального

аспекта жизни и смерти.

Итак, великолепно описанные ранее образы карнавала “Размышление в пепельную

среду” почти полностью переводит в сферу индивидуально-субъективного

мироощущения. В этой сфере образы карнавала будут осмысливаться и в эпоху

романтизма. В них будут видеть символы индивидуальной судьбы, между тем как в

них раскрывалась именно судьба народная, неразрывно связанная с землею и

проникнутая космическим началом. Сам Гете в своем художественном творчестве не
2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.