.RU

Лингвосемиотика как межнаучное направление: Для меня проблемы языка - по преимуществу семиологические, и всё


Для меня проблемы языка - по преимуществу семиологические, и всё языковое развитие происходит только под влиянием семиологии... Если мы хотим раскрыть истинную природу языка, то мы должны изучать его наряду с другими семиологическими системами.
Фердинанд де Соссюр[129] [130]
Аврам Соломоник, начиная свою монографию «Семиотика и лингвистика», пишет: «Пожалуй, можно сказать, что эта книга на 50% относится к лингвистике, на 50% - к семиотике (науке о знаках) и на 100% - к философии. Несмотря на кажущуюся шутливость такого расклада, он довольно точно отражает мои намерения и взгляды, изложенные в книге... Я постараюсь доказать, что эта проблематика имеет тройственное гражданство: философское, лингвистическое и (в последнем столетии) семиотическое» [Соломоник 1995 : 5].
Такое заявление явно свидетельствует, во-первых, не просто об органической связи лингвистики и семиотики, а об их взаимопроникновении друг в друга и, во-вторых, их прямом отношении к теории познания как ядерной проблеме философии науки.
Анализируя семиотику как науку и как метанауку, мы уже неоднократно подчеркивали мысль о том, что семиотика черпает свой материал из других наук и, в свою очередь, отдаёт этим наукам свои обобщения, развиваясь, таким образом, на стыке наук. Как утверждает Ю. С. Степанов, «срединное положение семиотики (выделено мной - З. К.) среди ряда наук и то, что семиотика - наиболее оформленная часть современных структурно-системных исследований составляет её аналогию с философией» [Степанов 1971 : 4].
Полагаем, что совсем неслучайно Ю. С. Степанов в своём «введении в семиотику» идёт, прежде всего, от лингвистики, что в этой книге и в последующих [Степанов 1971; 1976; 1985; 1998(2001); 2002; 2007] звучит очень аргументированно: лингвосемиотика - «сама и есть прообраз общей семиотики» [Степанов 1971 : 81].
А потому в наше время, действительно, если уже можно считать семиотику первой наукой, то, видимо, лингвистику - второй: «Что касается упорядоченности наук, то это, разумеется, сложнейший вопрос. Мы можем лишь предложить некоторый проект. Мы полагаем, что связь наук реализуется в такой цепочке: семиотика ^ лингвистика ^ логика ^ математика ^ физика ^ химия ^ геология ^ биология ^ социальные науки ^ технические науки» [Канке 2008 : 188].
Таков взгляд современного философа. Нам представляется аргументированной и научно перспективной позиция современного лингвиста Нины Борисовны Мечковской, обосновывающей лингвоцентризм семиотики [Мечковская 2004 : 20].
Семиотика, будучи одной из общих теорий разных гуманитарных объектов, находится в особо тесных отношениях с лингвистикой[131] [132]. Это связано с особым статусом языка среди других знаковых систем: по Соссюру, язык - «наиважнейшая из этих систем» [Соссюр 1977].
Луи Ельмслев, основатель и глава копенгагенской школы структурной лингвистики, видел уникальность языка в том, что «практически язык является семиотикой, в которую могут быть переведены все другие семиотики - как все другие языки, так и все другие мыслимые семиотические структуры. lt;...gt; Данное свойство языка обусловлено неограниченной возможностью образования знаков и очень свободными правилами образования единиц большей протяженности (предложения и т. д.)» [Ельмслев 1999 : 231].
Некоторые семиотики способны выразить более сложное (более «глубокое» или «богатое») содержание, чем язык «сам по себе» (т. е. в наборе значений своей лексики и грамматики), - таковы литература, искусства, религии1. При этом назначение религии, литературы, искусств не исчерпывается их семиотической функцией; их незнаковые аспекты (формирование в сознании реципиента той или иной общей концепции человека и мира; воспитание реципиента (т. е. внедрение в сознание человека этических норм); утешение; развлечение и др.) весомее, богаче их семиотик (их формы сообщения и способа существования).
В отличие от названных, более содержательных, семиотик, язык является по преимуществу «чистой» семиотикой, как бы общесемиотической моделью разных «устройств», предназначенных для сообщения информации. В семиотическом континууме язык не только хронологически, но и по своим семантическим характеристикам и универсальности занимает срединное положение между семиотиками искусств, передающими наглядно-образное содержание, и семиотиками наук - носителями абстрактно-логического знания.
Поскольку семиотики искусств и семиотики наук и их произведения принципиально более трудны для понимания, чем язык, поэтому язык, выполняя п о с р е д н и ч е с к у ю функцию, помогает разобраться в фантазиях поэтов и построениях учёных.
В сравнении с семиотиками искусств, язык - более надежный передатчик информации, т. к. обеспечивает взаимопонимание участников коммуникации, но в сравнении с семиотиками наук, язык менее надежен в силу нестрогости своих значений, зато усваивается естественным путём и поэтому общедоступен [Мечковская 2004 : 376-399].
Неслучайно искусствоведы, затрагивая художественные средства того или иного искусства - а это и есть семиотический аспект искусствознания - начинают говорить о «языке» соответствующего искусства. Привычность подобных «лингвистических метафор» говорит о семиотическом видении искусства, а может быть, и о том, что принципы анализа поэтики разных искусств во многом «подсказаны» семиотическим эталоном - языком.
Онтология языка может быть понята в наибольшей мере на основе именно знаковой теории, потому что в языке нет незнаковых, утилитарных функций. Вот почему семиотика так важна для языкознания.
Знаковая теория языка (лингвосемиотика) позволяет увидеть наиболее существенные черты языка как в содержательно-функциональном плане, так и в строении языка. Опираясь на типологию знаковых систем, лингвосемиотика очерчивает место языка среди природных и социальных семиотик. Знаковая теория языка обладает большими возможностями как в объяснении природы языка, так и в плане эвристики: открытия нового знания о своем объекте. Важно при этом, что знаковая теория языка не является альтернативой по отношению к другим концепциям. В корпусе знаний о языке у лингвосемиотики своя ниша - она изучает те свойства языка, которые выявляются при сопоставлении языка с другими семиотиками. Это существенные свойства, приоритетные для онтологии языка, однако исследования такого рода не создают особых методов описания фонологии, грамматики и лексики, т. е. не развиваются в специальную методологию. Поэтому семиотика не конкурирует с другими лингвистическими концепциями и методологиями, а мирно с ними сосуществует.
С точки зрения логики представления знания, семиотический подход к конкретной знаковой системе соответствует этапу логического определения объекта, которое в классическом случае (defenitio per genus proximum et differetiam specificam - определение через ближайший род и видовое отличие») предполагает отыскание ближайшего рода для определяемого объекта и отличительных признаков, имеющихся только у данного объекта.
Ближайший род для понятия естественный язык - это семиотические системы, видовые отличия - это те признаки, которыми естественный язык отличается от других семиотических систем: языка животных, языка жестов и мимики, языков искусств, языков программирования и т. д. Таким образом, знаковая теория языка выступает как его «макроопределение» или как семиотическое введение в теорию языка [Мечковская 2004 : 22].
Из значимых для динамики лингвосемиотики изменений отметим следующие: 1) речь стала вестись не об одной, а о нескольких знаковых теориях языка, т. е. отмечается и распространенность семиотических представлений, и их вариативность; 2) знаковая теория языка больше не ограничивается рамками структурализма; 3) предмет лингвосемиотики представлен как более широкий и значительный: вместо «исследует свойства единиц языка и правила их сочетания» стало «исследует строение языка»; 4) история лингвосемиотики «удлинилась», т. е. обогатилась более чем на два тысячелетия, в том числе философской мыслью Средних веков; 5) в новой редакции вместо знаменитой, но для многих дискуссионной фигуры зачинателя структурализма Фердинанда де Соссюра семиотику связывают с именем Вильгельма фон Гумбольдта - величайшего и общепризнанного авторитета, родоначальника теоретического языкознания Нового времени, лингвистической типологии и философии языка [Мечковская 2004 : 23; Шаумян 2001 : 151].
Как видим, в доказательствах лингвоцентризма семиотики Н. Д. Мечковская делает акцент на том, в чем заключается ценность семиотики для языкознания. Нам же для наших целей хотелось бы перенести акцент на то, в чем заключается ценность лингвистики для семиотики и таким путём показать семиотическую сущность языковой системы.
Для этого, прежде всего, обратимся к вопросу о том, какую роль сыграл язык и языковая система в становлении самой семиотики и, стало быть, лингвосемиотики.
Итак, возвращаясь к взглядам Дж. Локка, следует заметить, что для нашей книги важным является введенный им термин з н а к в отношении слова как базисной единицы языка. Локк стал во многом предтечей Соссюра: он не только ввёл в научный обиход термин знак, но и сформулировал мысль о том, что знаки - «символы наших идей», а идеи - «подлинное и непосредственное наполнение знака». Более того, согласно Дж. Локку, именно это орудие человека (слово как знак) и даёт ему возможность развития в особое высшее существо на земле, ибо животные не обладают способностью к абстракции и созданию общих Идей, так как они не используют Слова или иные обобщающие знаки. Дж. Локк подчеркивает, что, подобно всем другим идеям, общие идеи объясняются словами. Отсюда, язык - это система знаков, необходимая людям для общения друг с другом [Локк 1985 - 1989.I : 461].
Таким образом, понятие знака и языка как системы знаков Дж. Локк сформулировал на языковом материале.
Теория Дж. Локка была воспринята доброжелательно Г. В. Лейбницем, хотя не обошлось и без критики. Лейбниц не был согласен с Локком в том, что слова - чисто конвенциональные знаки: «...слова вовсе не так произвольны и случайны, как это представляется некоторым, поскольку нет ничего случайного в мире, и только наше незнание не позволяет иногда видеть скрытую от нас причину» [Лейбниц 1982 : 318].
Критикуя «Опыт» Локка, Лейбниц писал: «... существует нечто естественное в связи между обозначаемыми вещами и звуковой формой слов, оно сохраняется в словах и в движениях артикуляционных органов» [Лейбниц 1982 : 19]. Лейбниц соглашается с Локком, что слова суть «символы наших идей», но добавляет: «слова не только символы наших идей, но и также вещей» [Там же : 321].
Этьен Кондильяк считал, что мы сами изобретаем язык для реализации мыслительной способности.
Внутри языка Кондильяк различал разные виды знаков. Первым он назвал случайные - непроизвольные знаки, возникающие стихийно. На втором месте - «крики от радости, боли, страха и т. д.») и третья, высшая категория, - это знаки «для себя», которые имеют конвенциональную связь с нашими идеями. Он пишет: «Мозг и использование знаков будут развиваться к взаимной выгоде и в направлении прогресса обоих слагаемых» [Цитируется по: Соломоник 1995 : 17]. Это последнее замечание «о взаимной выгоде языка и мышления» является одним из центральных постулатов, который затем был активно разработан Ф. Соссюром.
Фердинанд де Соссюр1 и его влияние на последующее развитие общеизвестно. Ф. де Соссюра часто называют «отцом современной лингвистики» или «ключевой фигурой на историческом повороте от XIX к XX столетию» [Соломоник 1995 : 17].
Из обширного наследия Соссюра выделим лишь три кардинальных положения, хорошо известные любому современному лингвисту, потому без особых обоснований.
Родоначальник структурной концепции языка Ф. де Соссюр (1857 - 1913) не знал о семиотических идеях своего американского современника Ч. Пирса и шел к семиотике не от логики и истории схоластики, как Пирс, но от лингвистики, размышляя над природой языка. Соссюр считал семиологию (так он предлагал называть науку о знаках) частью социальной психологии, а лингвистику - частью семиологии2.
Соссюр указал три свойства языкового знака «первостепенной важности»: 1) его произвольность (или арбитрарность), т. е. условность, конвенци- ональность знака; 2) линейность означающего языкового знака; 3) «неизменчивость и изменчивость» знака. Говоря о преобладании в языке произвольных знаков, Соссюр вместе с тем называет два главных класса языковых явлений, где наблюдается мотивированность (звукоподражания и междометия), однако считает эти исключения «малостью»: принцип произвольности знака «подчиняет себе всю лингвистику языка; следствия из него неисчислимы» [Соссюр 1977 : 101].
Сама произвольность знака защищает язык от всякой попытки сознательно изменить его», поэтому исчезает всякая почва для обсуждения «рациональности» знаков, предпочтения одних знаков другим. «Именно потому, что знак произволен, он не знает другого закона, кроме закона традиции, и, наоборот, он может быть произвольным только потому, что опирается на традицию» [Там же : 106-107]. О неоднозначной, часто трагической судьбе «Курса общей лингвистики» Соссюра см. «Критические заметки и примечания» Туллио де Мауро [Соссюр 1999 : 235-392]. Нам ближе представление Эмиля Бенвениста: «С того времени, как Пирс и Соссюр, эти два полярно различных гения, ничего не зная друг о друге и почти одновременно пришли к мысли о возможности самостоятельной науки о знаках и способствовали разработке её основ, возникла важнейшая проблема, каково место языка среди знаковых систем» [Бенвенист 1998 : 69]. См. эпиграф к разделу. Линейный характер означающего языкового знака Соссюр раскрывает так: «элементы следуют один за другим, образуя цепь». Таким образом, означающее языкового знака характеризуется признаками, «заимствованными у времени»: он обладает протяженностью. Признак линейности существен, «от него зависит весь механизм языка» [Там же : 103], поскольку линейность означает неодновременность восприятия одного сообщения (например, двух сегментов одного высказывания).
Вслед за Соссюром при классификации знаковых систем различают семиотики, порождающие линейные сообщения (язык, музыка, танец и др.), и семиотики, чьи произведения нелинейны (изобразительные искусства, дорожные знаки, униформа и др.). Это полезное различение, оно существенно для психологии восприятия текстов разной семиотической природы. Например, можно сразу окинуть взглядом полотно, которое художник писал два года, в то время как произведение словесного искусства, если оно длиннее пословицы, загадки или четверостишия, воспринимается не одномоментно [Мечковская 2004 : 35]. «Неизменчивость и изменчивость знака» - так парадоксально, антиномично называет Соссюр главу в первой части своего «Курса общей лингвистики» (1916) и далее не боится два соседних параграфа назвать так же противоречиво: § 1 - «Неизменчивость знака», § 2 - «Изменчивость знака».
Однако в данной оппозиции существенна очередность, т. е. иерархия терминов: «При всяком изменении преобладающим моментом является устойчивость прежнего материала, неверность прошлому лишь относительна. Вот почему принцип изменения опирается на принцип непрерывности» [Соссюр 1977 : 107].
Более того, по признанию Ф. де Соссюра, его главный вклад в лингвистику в том и состоит, что он рассматривает её в более широком контексте семиотики: «если мне в какой-то мере удалось более точно определить место лингвистики среди других дисциплин, это произошло потому, что я соединил её с семиологией» [Там же 1977 : 239] \
Этот краткий экскурс в становление семиотики свидетельствует о том, что параллельно с ним, одновременно шло становление и лингвосемиотики, её основных положений, к которым мы и переходим.
Избирательно остановимся лишь на тех положениях, которые наиболее значимы для наших целей, т. е. для лингвистической методологии.
Безусловно, базовым концептом лингвосемиотики является я з ы ко в о й , ил и в е р б ал ь н ы й з нак.
Хотя этому вопросу, как мы видели, уделялось большое внимание, все же знаковая теория остается чрезвычайно запутанной и потому дискуссионной.
Наиболее принятой в отечественной лингвистике является следующее определение языкового знака: «Знак языковой - материально-идеальное образование (двустронняя единица языка), репрезентирующее предмет, свойство,
1 Подробно о семиотических идеях Соссюра см. в книгах Якобсона [Якобсон 1983; 1996; 1999].
отношение действительности, в своей совокупности знаки языковые образуют язык» [Уфимцева 2002 : 167].
Из определения явствует, что структурное своеобразие языкового знака заключается в его материально-идеальной билатеральности и репрезентативности - в свойстве представлять разнообразие внеязыковых объектов, внеязы- ковуюреальность [Соломоник 1995 : 236].
А.              А. Уфимцева подчеркивает взаимосвязь двух сторон знака: «Две стороны языкового знака, будучи поставлены в отношение постоянной опосредованной сознанием связи, составляют устойчивое единство, которое посредством чувственно воспринимаемой формы знака, то есть его материального носителя, репрезентирует социально приданное ему значение» [Уфимцева 2002 : 167].
Из рассуждения А. А. Уфимцевой можно выделить несколько свойств языкового знака: материальность формы, социальность, опосредованность сознанием, способность выражать значение\
В монографии А. А. Уфимцева объясняет свою приверженность билатеральной теории знака тем, что понимание знака как односторонней физической сущности приводит к отождествлению языкового знака с искусственными знаками типа дорожных знаков, азбуки Морзе и др., лишая тем самым естественные человеческие языки функции общения, репрезентации и идентификации предметов объективного мира [Уфимцева 1986 : 52].
Возможно, поэтому большинство лингвистов разделяет эту точку зрения. Однако при этом возникает следующее противоречие: «...если знак языковой, а язык - идеальное образование, то вполне закономерно возникает сомнение: как материальный объект локализуется в нашем сознании» [Алефиренко 2009 : 90].
Видимо, понимая это, А. А. Уфимцева даёт такое объяснение: «форма знака (означающее) существует в двух его ипостасях, как все материальное: материальной и идеальной, так как звуковой состав слова обретает форму идеального образа материальной стороны знака» [Там же : 53].
Следовательно, согласно этой теории, означающее языкового знака функционирует то как материальный (чувственно воспринимаемый), то как идеальный, недоступный наблюдению феномен.
Выход из этого семиотического противоречия мы вслед за Н. Ф. Алефиренко, видим в когнитивно-семиологическом обосновании диалектического сосуществования знаков языка и знаков речи [Алефиренко а : 91-92].
Диалектика здесь такова: 1) эталонный знак языка конституирует план выражения речевых знаков, а 2) некоторое множество материальных знаков речи служит материалом для формирования инварианта - образцового эталонного знака.
Без знаков языка невозможны знаки речи, и наоборот. Такой подход создает новый стимул для развития лингвосемиотики, в частности, открывает возможности для создания в ее рамках когнитивно-социологической 1 Более развернутую характеристику знаков, в том числе - языковых знаков даёт И.П. Сусов [Сусов 2007 : 56-59].
теории знака, включающей его когнитивные, семиотические и прагматические свойства [Алефиренко 2009-а : 91].
Без последовательного различения знаков языка и знаков речи сложно определить, как язык в процессе познания выполняет одну из своих основных функций - объективирует в сознании человека то, что ему уже каким-то образом известно. В связи с этим утверждается, что знак - понятие, прежде всего гносеологическое.
Лингвисты акцентируют внимание на коммуникативном предназначении языковых знаков, поскольку они служат средством передачи сообщений. Противоречие снимается разграничением знаков языка и знаков речи.
На самом деле, когнитивную функцию выполняют знаки языка, а коммуникативную и прагматическую - знаки речи. Причем функциональное предназначение одного служит условием выполнения «функциональных обязанностей» другого. Действительно, прежде чем передать сообщение определенной комбинаторикой речевых знаков, необходимо при помощи знаков языка обработать, преобразовать и закодировать соответствующую информацию в общественном сознании, превратить ее в знание.
При этом репрезентация языковых знаков речевыми - процесс не механический. Дискурсивные задачи при общении требуют дополнительной обработки информации как со стороны ее отправителя, так и со стороны получателя. Речевые знаки располагают для этого необходимым интерпретационным механизмом. Всякая дискурсивная интерпретация языкового знака опирается на опыт, а «знаковость сущности есть функции, аргументом которой является опыт» [Кравченко 2001 : 85] \
Когнитивно-семиотический подход позволяет перейти к другому важнейшему концепту лингвосемиотики - языковому семиозису в процессе познания.
В современной семиотике утвердилась мысль, что процесс возникновения знака начинается со взаимодействия познающего субъекта с предметом познания, поскольку значение предмета познания определяется его местом и значимостью в человеческой деятельности. При этом формирование значения связывается с отражением в нашем сознании внешнего события, которое в соответствующей знаковой ситуации становится выразителем реальных взаимоотношений субъекта и объекта. В языковом знаке результат этого взаимодействия и опыт практической деятельности человека закрепляется за соответствующим звукосочетанием, которое в знаке становится его означающим.
С этого момента звукоряд становится не только обычным средством обозначения предмета, но и средством активизации когнитивно-социологической деятельности, направленной на кодирование свойств и признаков познаваемого и называемого предмета.
1 Старый спор о связи между звучанием и значением, о степени произвольности и характере мотивированности языкового знака не только не решен в современном языкознании, но и приобретает всё большую остроту в связи с новыми данными о системности языка, что нашло своё отражение в монографии Л. Г. Зубковой «Принципы знака в системе языка» (М., 2010. - 750 с.).
Процесс декодирования уже имеющегося в нашем сознании знака осуществляется по несколько иному алгоритму. В этом случае когнитивно-дискурсивная деятельность человека начинается с восприятия знака, затем развивается в направлении, противоположном тому, в котором осуществлялся процесс семиозиса. Алгоритм когнитивно-дискурсивной деятельности при восприятии знака, можно сказать, выстраивается по известной уже схеме знакообразования. Однако таков наиболее общий способ семиозиса, главным образом, довербальных знаков, по этим же семиотическим законам происходит порождение и языковых знаков. И все же процесс лингвосемиозиса имеет свою специфику, обусловленную предназначением языкового знака. В отличие от довербальных, языковой знак - не только средство обозначения, но и средство обеспечения речемыслительного процесса [Алефиренко 2009-а : 87].
Можно, разумеется, говорить о языковом знаке вообще. Однако важно помнить о специфике языковых знаков разных типов. Конечно же, эталонным для всех типов языковых знаков является словесный знак.
Его образование осуществляется по схеме довербального семиозиса: формирование означаемого предшествует возникновению означающего - звуковой или графической материи словесного знака. Как считают логики, начальной точкой объективации означаемого служит выделение конкретного объекта из класса ему однородных. Искомый объект получает свое словесное обозначение после того, как превратится в «найденный», «определенный», «понятный». Это универсальная схема порождения каждого словесного знака.
Понимание и декодирование словесного знака, в общем, повторяет алгоритм его возникновения. Если следовать ему, то такая методика откроет возможность проникать в сущность взаимодействия структуры означающего и структуры означаемого языкового знака. При этом важно не упускать из вида, по крайней мере, два момента: во-первых, что такое взаимодействие определяется диалектикой взаимоотношения объекта познания и субъекта речемыслительной деятельности и, во-вторых, что данное взаимодействие опосредовано.
Роль такого посредника выполняет открытая А. А. Потебней внутренняя форма слова. Значит, структуру словесного знака следует представлять не как монолатеральную (знак - это означающее) и не как билатеральную структуру (знак - единство означающего и означаемого), а как триединство означающего (звуковой или графической структуры), внутренней формы и означаемого [Алефиренко 2009-а : 88].
Внутренняя форма показывает, как и каким способом в нашем сознании представлено значение слова. В наиболее простом виде внутреннюю форму слова формирует признак, положенный в основу наименования и отражающий первоначальное понимание (восприятие, видение) обозначаемого предмета. Внутренняя форма слова связана с наиболее близким этимологическим его значением и является «отношением содержания мысли к сознанию», т. е. представлением, сущность которого в том, что оно объективирует чувственный образ и обусловливает его осознание.
Обычно говорят, что внутренняя форма выступает способом передачи значения (однако не всегда указывают, при помощи каких средств). Таким
средством служит мотивационный признак производного слова, который актуализируется или его морфемной структурой, или ассоциативносмысловыми связями производного значения с исходным [Алексеева, Мишла- нова 2002 : 48-70].
Диалектическое противоречие между чувственным образом и абстрактным значением служит источником знакообразующей энергии речемыслительной деятельности. На определенном этапе в процессе познавательной деятельности смысловое содержание концепта становится связующим средством между акустическим образом слова и чувственным образом обозначаемого предмета. В результате такого синергетического взаимодействия и осуществляется преобразование образа предмета в понятие о предмете.
Согласно теории А. А. Потебни, такие когнитивные переходы осуществляются только при помощи слова, реализующего эвристическую функцию языка. Данное положение было выражено им крылатой для когнитивносоциологической теории фразой: «Язык есть средство не выражать готовую мысль, а создавать ее... (выделено мной - З. К.), он не отражение сложившегося миросозерцания, а слагающая его деятельность» [Потебня 1999].
Для реализации этих функций служат вербальные знаки (языковые и речевые). Каждый речемыслительный шаг, связанный с их возникновением, направлен на обеспечение онтологической предназначенности языка.
Углублению представленного подхода, а именно постановке проблемы о трех различных типах семиозиса и пределах человеческого познания, в том числе и языкового, посвящена статья А. В. Кравченко, завершая которую, он пишет: «... языковой семиозис следует рассматривать как процесс порождения множественных реальностей, а поскольку, как говорит Матурана, “мы как люди существуем в языке”, языковой семиозис и порождаемые им множественные миры и есть та реальность, которую человек способен познать» [Кравченко 2008 : 44].
И, наконец, последний концепт, на котором необходимо остановиться и который непосредственно связан с семиозисом, - это знаковая интерпре- танта.
Справедливо считается, что одним из основных понятий семиотической теории является интерпретанта, представляющая собой пример одного из наиболее сложных терминов всей семиотики (Ю. С. Степанов, Е. С. Кубрякова, Т. В. Булыгина.). Как известно, этот термин был введен Ч. Пирсом в качестве третьего члена семиотической диады «означаемое - означающее» [Пирс 2000].
Сам Ч. Пирс по-разному понимает интерпретанту. В одних случаях он отождествляет ее с контекстом (знак становится знаком только в определенном контексте). В других случаях интепретанта понимается Пирсом как набор правил употребления знака и его воздействия на сознание интерпретатора. И в том, и в другом случае интерпретанта рассматривается как чисто прагматическая составляющая акта семиозиса.
С другой стороны, Ч. Моррис, цитируя Аристотеля, определяет интерпре- танту как общие знания о предмете (концепт), т. е. как комм уника тив ную категорию [Моррис 1983 : 77]. Эта двойная природа интерпретанты и заложила базу для развития когнитивно-ориентированной теории коммуникации.
В лингвистике уже предпринимались попытки классифицировать интер- претанту по различным основаниям. Так, Ю. С. Степанов предложил различать интерпретанту по денотату и сигнификату [Степанов 1983]. Е. С. Кубрякова предлагает ввести словообразовательную интерпретанту, которая бы фиксировала способ представления семантики производного слова и указывала на непосредственный источник его мотивации, а также на операцию по его преобразованию [Кубрякова 2004].
Представляется возможным ввести понятие прагматической интерпретанты, которая несет информацию об ограничениях на употребление знака в зависимости от основных параметров широкого прагматического контекста [Заботкина 2008 : 90].
Прежде всего, следует отметить, что семиотическая система Ч. Пирса, в отличие от системы Ч. Морриса, ориентирована в основном на процесс восприятия. Знаковая деятельность первого интерпретатора, т. е. человека, использующего знак для воздействия на партнера по коммуникации, не акцентируется
Ч.              Пирсом.
В изложении И. Йогансона, давшего наиболее полную интерпретацию системы Ч. Пирса, особо подробную характеристику дает Ч. Пирс адресату и четырем последовательным результатам интерпретации. Сущность каждого из данных результатов может быть сформулирована следующим образом: 1) непосредственный результат интерпретации, вытекающий только из означаемого знака или из акта семиозиса, в который знак входит как часть в целое, т. е. из текста - контекста с положенными в нем лингвистическими правилами (фонологическими, семантическими и синтаксическими); 2) актуальный результат интерпретации - непосредственное воздействие знака на интерпретатора; стандартный, или нормативный результат -- воздействие на сознание интерпретатора после достаточно глубокого развития мысли; 4) конечный логический результат, изменение языковой привычки, которое повлечет за собой понимание знака [Цитируется по: Заболоцкий 2008 : 91].
Ч.              Пирс в письме Виктории Вельби писал: «Существует интенциональ- ный интерпретант, который определяет разум говорящего, эффективный интерпретант, определяющий разум слушающего, и коммуникативный интерпретант, или можно сказать коминтерпретант, который определяет тот разум, в котором должны слиться разум говорящего и разум слушающего, чтобы любая коммуникация имела место» [Цитируется по: Заболоцкий 2008 : 91]. Очевидно, именно коммуникативный интерпретант и позволяет увидеть в интерпретации связь с контекстом.
Мы, придерживаясь точки зрения Е. С. Кубряковой, определяем процесс семиозиса следующим образом: для того, чтобы обозначить что-то, должен быть кто-то, кто произведет акт семиозиса, т. е. интерпретатор - человек, который интерпретирует действительность. После создания знака интерпретатор снова его осмысливает и, видя за ним другие знаки, сопоставляет его с этими знаками. Как известно, даже самый абстрактный знак требует для своего понимания соотнесенности с другими знаками, т. е. контекст. Таким образом, знак дважды интерпретируется (выделено мной - З. К.) в процессе семиозиса - 1) создателем, 2) обществом [Кубрякова 2004 : 91].
При этом мы полагаем, что непосредственная интерпретанта соотносится с первичным контекстом интерпретации, т. е. с контекстом акта создания знака. Динамичная интерпретанта соотносится с контекстом конвенционализации знака, т. е. с динамичным процессом его вхождения в общество и языковую систему. Нормативная и конечная интерпретанты представляют собой нормативный контекст знака.
Таким образом, интерпретанта является квинтэссенцией прагматических знаний формирующихся в процессе семиозиса, проходящего в определенной временной последовательности и характеризующегося сменой различного типа контекстов.
Проводя идею Ч. Пирса о прагматической составляющей интерпретанты,
В.              Дресслер прагматику языкового знака связывает с его интерпретантой, под которой понимает в его содержании то, что указывает на способ представления значения в знаке. Р. О. Якобсон, по сути, приравнивает данное понятие к значению и выделяет две разновидности интерпретант: одна связывает знак с системой знаков, другая - с контекстом его использования.
Е. С. Кубрякова, опираясь на якобсоновскую концепцию знака [Якобсон 1983], предлагает разграничивать интерпретанту и языковое значение. Она полагает, что можно выделить целую серию интерпретант, с помощью которых можно было бы показать, каким способом в нашем сознании представлены разные аспекты языкового значения - когнитивный, концептуальный, прагматический, эмотивный и экспрессивный. Если следовать этой логике, то значение языкового знака окажется формой существования сознания, а интерпретанта - сам способ репрезентации значения в языковом знаке. При таком понимании соотношения значения и сознания интерпретанта как свойство знака находится в генетической связи с его внутренней формой, служит способом знаковой репрезентации значения и использования знака в речемыслительной деятельности как уже готовой единицы.
Внутренняя форма, представляя нашему сознанию связь между языковым знаком и объектом знакообозначения, служит смыслогенерирующим источником в процессах формирования значения. Связь между знаком и обозначаемым объектом удерживается в сознании благодаря актуализации в нем образного признака, определившего характер данного знакообозначения.
Поскольку образные признаки отображают осмысленные свойства номинируемых предметов и являются непосредственными участниками семиозиса, они становятся элементами значения. Отсюда внутренняя форма - это категория языковой семантики, а интерпретанта знака - категория когнитивная, связанная с кодированием и декодированием информации, ее преобразованием в знание, пониманием и использованием знака в когнитивно-дискурсивной деятельности.
Поскольку же и интерпретации, и внутренняя форма принадлежат языковому знаку, то сам знак, по А. Ф. Лосеву, «есть акт интерпретации как соответствующих моментов мышления, так и соответствующих моментов действительности» [Лосев 1982 : 96], потому что языковое мышление является а) пониманием самого мыслительного процесса и б) своеобразным его преломлением сквозь призму предыдущего опыта, зафиксированного в языковых знаках. А это, в свою очередь, предполагает, что любой языковой знак «существует исключительно как единица определенной семиотической системы» [Кубрякова 2004: 503], что вне такой системы нет знака [Степанов 1971 : 81], как нет его и без интерпретатора.
Системный характер и интерпретанта языкового знака обеспечивают ему когнитивно-семиотическую свободу, на что обращал внимание А.Ф. Лосев: «Всякий языковой знак, отражающий ту или иную систему отношений в обозначаемом им предмете, пользуется этим отражением свободно, произвольно и уже независимо от объективной истинности отраженной в нем предметной системы отношений, равно как и от самого мышления, актом которого является знак языка» [Лосев 1982 : 95]. Этим свойством обладают, в отличие от иных семиотических систем, только языковые знаки.
Заканчивая свой фундаментальный труд и возвращаясь к определению знака с тем, вероятно, чтобы учесть весь существующий семиотический опыт, Е. С. Кубрякова пишет: «Знак - это нечто воспринимаемое, образующее тело знака и представляющее в языковом коллективе как сообществе интерпретаторов некое содержание, которое заменяет означаемое или обозначаемое в языковых или метаязыковых операциях...» [Кубрякова 2004 : 503-504].
Как видим, здесь определяется знак в широком его понимании. Автор, как можно предположить, сознательно в начале дефиниции не использует словосочетание языковой знак. Иначе возник бы вопрос: каким образом материальный (физический) объект, которым является «тело знака», становится фактом языка - феномена идеального?
С другой стороны, чтобы служить сообществу интерпретаторов при порождении и восприятии сообщения, знак должен быть воспринимаемым.
Всё это возвращает нас к необходимости разграничения знаков языка и знаков речи. Их специфика обусловливается тем, что, как утверждает
В.              А. Виноградов, система языка ориентирована на символизацию, а дискурс - на иконичность [Виноградов В.А. 1991 : 243]. Только опираясь на данные факторы, можно выявить своеобразие языковых и речевых знаков в контексте их возникновения. К этому побуждает и сама Е. С. Кубрякова: «Возникая в акте семиозиса, знаки приобретают в этом акте свое строение и свое внутреннее устройство» [Кубрякова 2004 : 502].
Сущность знакообразования состоит в семасиологизации (И. А. Бодуэн де Куртенэ), означивании (Э. Бенвенист) и преобразовании звукосочетаний в социально обусловленные средства речемыслительной деятельности. С точки зрения когнитивной лингвистики, знакообразование представляет собой процесс превращения предметов реальной действительности в знаки, отображающие историко-культурный опыт данного этноязыкового сообщества. Наименование предметов звукосимволами, таким образом, является одновременно и осмыслением этих предметов, овладением ими не только материально, но и «идеологически» (В. И. Абаев). Иными словами, словесный знак является одновременно основной когнитивной единицей, которая фиксирует, имплицитно хранит формы «перевода» фактов внешнего и внутреннего мира в мыслительные категории, т. е. в своего рода «упаковки» знания. Тип и характер таких «упаковок» соответствует этапам и уровням познания [Алефиренко 2009-а : 94].
Из сказанного выше следует, что основными факторами вербального знакообразования являются сознание и мышление. Как констатировал С. Д. Кац- нельсон, сознаниие невозможно без мышления, а мышление невозможно без содействия языка [Канцельсон 2001]. Механизмы такого «содействия» находятся в его знаковости. Без языковых знаков не может состояться актуализация знаний в мышлении. Без знаков речи немыслимо общение, если под таковым понимать кодирование и декодирование информации. Да и сама «память сознания», «кладовая знаний», хранение знаний в сознании невозможны без участия языковых знаков, потому что процесс накопления и упорядочения знаний представляет собой сведение их в такие когнитивные структуры, которые, собственно, и обеспечивают их хранение в общественном сознании.
Такими структурами являются разного рода концепты, объективируемые языковыми знаками и их речевыми коррелятами. Именно когнитивные структуры для своей объективации стимулируют процессы «свертывания» речи, ее превращения во внутреннюю, а затем в «потенциальную» речь, что в конечном итоге индуцирует образование языковых знаков.
Значимость языковых знаков для нашего сознания определяется, по крайней мере, двумя факторами. Во-первых, тем, что в процессе знакообразования происходит накопление и обновление концептов. Во-вторых, тем, что языковые знаки снабжают механизмы сознания семиотическими средствами элементарного мышления.
Как видим, это двусторонний процесс. «Развертывания» элементов сознания и «свертывания» продуктов речи без знаковой системы не осуществимы. Развитие речемыслительной деятельности не только создает внешние семиотические структуры для репрезентации мыслительного содержания, но в единстве с процессами выработки и упорядочения знаний стимулирует возникновение необходимых промежуточных звеньев и механизмов (так называемые внутреннюю и потенциальную речь), без которых немыслимо не только общение, обмен мыслями, но и само сознание. Следовательно, знаковая подсистема языка служит не просто придатком к сознанию, позволяющим оформлять конечные «фабрикаты» мышления - концепты, «упаковывая» их в языковые формы, но и средством формирования сознания.
Не остаются в стороне от этого процесса и речевые знаки. Они вызывают в сознании такие структурные изменения, которые делают его более совершенным, порождая при этом новые языковые знаки, прежде всего знаки вторичной (метафоры) и косвенно-производной номинации (фразеологизмы) [Алеференко 2009-а : 97].
Итак, анализ основных концептов лингвосемиотики свидетельствует о том, что она, действительно, по словам Ю. С. Степанова, «и есть прообраз общей семиотики», определяющий её перспективные направления развития.
Вместе с тем анализ основных концептов лингвосемиотики - специфики языкового знака, языкового семиозиса и разных типов знаковых интерпретант - в наши дни приводит к выводу о том, что между семиотикой и лингвистикой существуют более сложные отношения, чем те, которые обозначены в традиции их изучения. Они состоят в том, что языковая знаковая система является не просто одной из многих знаковых систем, занимающих срединное положение в семиотическом континууме, не просто наиболее оформленной и важной знаковой системой, а в том, что функционально она абсолютно специфична (конечно, это не означает отсутствие у неё общих свойств и закономерностей, присущих знаковым системам как таковым): её знаки служат не только для передачи (хранения, преобразования и др.) информации, как во всех знаковых системах, но и являются «орудием» (по словам
А.              Соломоника) общения в любых сферах деятельности человека, т. е. она является, в отличие от других знаковых систем, унив ерса льной знаковой системой «с неограниченной информационной мощью» [Сусов 2007 : 59], а также «орудием» формирования мысли, о чем настойчиво в своё время говорил А. А. Потебня.
Этими двумя основными отличиями не ограничивается специфичность языковой знаковой системы. Её специфичность проявляется в первичности языка по отношению к другим знаковым системам; языку присуща множественность функций в отличие от однофункциональности других знаковых систем; ни в одной системе не известны соотношения, подобные соотношению языка и речи [Хроленко, Бондалетов 2006 : 203].
В завершение напомним предупреждение А. Соломоника: «Тут мне хотелось бы предостеречь против неумеренных претензий некоторых учёных, изучающих отдельные виды знаковых систем; во многих случаях они объявляют именно «свои» знаковые системы могущими осуществлять всё или, во всяком случае, огромное большинство функций человеческого общения. Это несправедливо даже для языковых знаковых систем, которые, по-моему, выполняют на сегодняшний день ведущую роль в системе коммуникаций и во влиянии на когнитивное развитие человека. Только совокупное воздействие всех знаковых систем обеспечивает человечеству его место в мире» - (выделено мной -
З.              К.) [Соломоник 1995 : 26].
Именно это открывает перспективу дальнейших изысканий в области лингвосемиотики, особенно в «сопряжении» с лингвокогнитологией, что актуализировалось в наши дни.
2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.