.RU

ГЛАВА 4 РЕШЕНИЯ И НЕСЧАСТЬЕ (Суббота 4 июля—воскресенье 5 июля) / Разгром конвоя PQ-17

Задачей первостепенной важности для немецкого командования было теперь установить, каковы намерения противника, ибо только после этого линейный флот можно было выслать в море. В радиограмме начальнику штаба 5-й воздушной армии, направленной вечером 3 июля, генерал-адмирал Карле сформулировал требования ВМС к ВВС следующим образом: если поиски линейных сил противника в течение ночи останутся безрезультатными, он просит командование ВВС дать ему в 05.00 и в 09.00 4 июля «авторитетные заверения» в том, что в обследованных разведывательной авиацией районах кораблей противника нет. Однако к середине утра 4 июля ВВС не только не обнаружили ничего нового, но и потеряли конвой PQ.17. От них не поступило никаких данных ни о подозреваемых линейных силах противника, ни об, очевидно, сопровождающих конвой крейсерских силах, то есть об эскадре контр-адмирала Гамильтона. Волей-неволей немецкому линейному флоту пришлось остаться на якорной стоянке в Альтен-фьорде.

Немецкие разведывательные самолеты снова обнаружили конвой лишь незадолго до 07.30 4 июля. Конвой, по донесению летчиков, следовал на восток «в пяти колоннах, по семь судов в каждой». Летчики сообщили также, что суда конвоя окружены плотной завесой кораблей охранения, и, кроме того, к своему удивлению, обнаружили в конвое «двухпалубный гидросамолет». Это был тот самый «волрас», который в полночь пришлось взять на буксир одному из траулеров. Если линейный флот не намеревается атаковать конвой, то, как представлялось адмиралу Шмундту (он еще не получил сообщения об обнаружении конвоя самолетом), было весьма важно, чтобы его лодки использовали создавшееся положение наилучшим образом. J3 11.20 он радировал из Нарвика всем подводным лодкам арктической волчьей стаи: «Никаких наших кораблей в операционной зоне нет. Местонахождение соединения тяжелых сил противника в настоящее время неизвестно; как только они появятся — это цель номер один для подводных лодок. Подводным лодкам, имеющим контакт с конвоем, продолжать следить за ним».

Крейсерские силы Гамильтона входили теперь в опасную зону. Он вел свои корабли по-прежнему в соответствии с указаниями адмиралтейства, полученными неделю назад: оставаться на позиции ближнего прикрытия конвоя до меридиана 25° в. д., а затем повернуть обратно. Очень скоро меридиан этот будет пересечен. Через двадцать минут после того, как Шмундт радировал своим лодкам о том, что цель номер один — тяжелые корабли противника, Гамильтон решил, что настало время, когда он должен полностью показать свои силы противнику: он снова изменил курс на сближение с конвоем, а через час над крейсерами уже летал немецкий разведывательный самолет.

Принимая во внимание измененный курс конвоя — командир сил охранения капитан 3 ранга Брум сообщил его адмиралтейству вечером 3 июля, — Гамильтон рассчитывал встретить конвой приблизительно через тридцать минут после поворота на юг. В действительности на поиски конвоя Гамильтону потребовалось полтора часа, так как Брум вел конвой на тридцать миль южнее сообщенного им же курса, то есть на тридцать миль ближе к немецким авиабазам в Норвегии. К тому времени, когда Гамильтон обнаружил наконец конвой, последний уже пересекал меридиан 24° в. д., то есть Гамильтону оставалось пройти на восток всего один градус по долготе, после чего он должен был возвращаться. Гамильтон отвел свои четыре крейсера и три эсминца в голову конвоя и начал ходить зигзагом впереди него на расстоянии десяти—двадцати миль. «Впереди нас видна эскадра крейсеров, — записал в свой дневник один офицер на сторожевом корабле. — Это большая моральная поддержка для нас».

Линейные силы адмирала Тови шли в это время почти на восток, находясь намного севернее конвоя и удерживаясь вне пределов радиуса действия авиации противника из норвежских баз, но все время ожидая появления в море немецких тяжелых кораблей.

В адмиралтействе в Лондоне разведка движения сил противника по-прежнему оставалась недостаточной; поскольку каждая сторона ожидала, что другая обнаружит свое движение первой, такое положение можно было предвидеть. Адмиралтейство первоначально предполагало, что немецкие тяжелые корабли атакуют конвой в районе к востоку от острова Медвежий. Конвой уже прошел этот остров в полночь, а все, что было известно к этому времени о немецких линейных силах, ограничивалось данными воздушной разведки Тронхейма, проведенной во второй половине предыдущего дня и показавшей, что «Тирпиц» и «Хиппер» вышли со своей якорной стоянки.

Другими словами, могло случиться так, что они атакуют конвой PQ.17 в полночь на 5 июля или двумя часами позднее, если в соединение входят более тихоходные «Шеер» и «Лютцов», вышедшие из Нарвика; однако все попытки разведать этот порт пока не удавались из-за тумана. В 11.16 4 июля американская военно-морская миссия в Лондоне телеграфировала в Вашингтон последние данные о переходе конвоя PQ.17: «По данным визуальной разведки, подтвержденным фотографированием района Тронхейма, тяжелых кораблей там нет. Адмиралтейство считает, что тяжелые корабли противника находятся на переходе в северном направлении. Кроме того, адмиралтейство располагает данными, полученными, как оно утверждает, от весьма, надежного источника, о тон, что „линейные корабли, по-видимому, атакуют конвой PQ.17 в районе между меридианами 15° и 30° восточной долготы“. Поэтому почти нет сомнений, что в ночь на 5 июля конвой PQ.17 будет атакован».

Располагая этими неопределенными данными, первый морской лорд сэр Дадли Паунд созвал штабное совещание, которое длилось, с небольшими перерывами, весь день, пока поздним вечером Паунд не пришел к отчаянному решению. Утром Паунд связался по телефону с ведомством адмирала Кинга — с отделом адмиралтейства, ведающим вопросами использования торгового флота, и попросил капитана 1 ранга Аллена бросить все дела и немедленно явиться к нему. Аллеи непосредственно отвечал за организацию конвоев PQ. Когда Аллсн вошел в кабинет Паунда, он увидел там много высокопоставленных офицеров адмиралтейства, включая контр-адмирала Ролингса, контр-адмирала Бринда и вице-адмирала Мура. Вопрос, заданный Паундом капитану 1 ранга Аллену, имел большое значение. Он был таков: «Капитан 1 ранга Аллен, снабжены ли торговые суда конвоя PQ.17 индивидуальными кодами?» В данном случае речь шла о несложном документе для кодирования и раскодирования, используемом для скрытой связи между отдельными торговыми судами.

Аллен доложил, что, насколько ему известно, большая часть судов имеет такой документ. «Таким образом, — продолжал Паунд, — если суда по той или иной причине будут рассредоточены, можно с каждым из них поддерживать связь?» Аллен подтвердил, что можно. Этот короткий разговор недвусмысленно говорил о том, что Паунд, который вообще был против посылки конвоя, все еще придерживался мнения, что, если появятся немецкие тяжелые корабли, конвой должен быть рассредоточен.

Тем не менее, пока не было новых данных разведки о месте нахождения немецких кораблей, особенно данных воздушной разведки, ни к какому твердому решению о тех или иных действиях Паунд еще не пришел.

В 12.30 адмиралтейство направило Гамильтону радиограмму, в которой предписывалось, что если не поступит других приказов от адмирала Тови, который получит копию этого распоряжения, то ему, если этого требует обстановка, разрешается следовать с конвоем за пределы меридиана 25° в. д. Однако Гамильтон не должен понимать это распоряжение как ограничивающее его действия по своему усмотрению. Получив эту радиограмму как раз в тот момент, когда нужно было поворачивать эскадру крейсеров на обратный курс, Гамильтон почувствовал значительное облегчение.

Позднее Гамильтон признался, что он с самого начала был удручен перспективой оставить конвой как раз в том районе, где он более всего нуждался в защите крейсерскими силами прикрытия. Как участник обоих совещаний — руководящего состава конвоя в Хваль-фьорде и командного состава сил охранения в Сейдис-фьорде, Гамильтон чувствовал себя больше, чем обычно, привязанным к конвою и «просто не представлял себе», как он может бросить его на произвол судьбы. Гамильтону представлялось, что обстановка в этот день требовала, чтобы его крейсера прошли с конвоем за меридиан 25° в. д., и он, в сущности, уже решил остаться с конвоем PQ.17 до 14.00 5 июля, то есть столько времени, сколько позволяли запасы топлива на двух американских крейсерах: «Неопределенность имевшихся в то время данных о главных силах противника, — объяснял двумя днями позднее Гамильтон, — настоятельно диктовала необходимость оставаться с конвоем по возможности дольше».

Гамильтон послал эсминец «Сомали» пополнить запас топлива с танкера в конвое и одновременно направил с ним гневное указание капитану 3 ранга Бруму, в котором говорилось, что он, Гамильтон, рассчитывал встретить конвой на тридцать миль севернее той параллели, по которой тот теперь шел; Гамильтон еще раз приказал командиру сил охранения вести конвой вне пределов 400-мильного радиуса действия авиации противника с аэродрома Банак и доложить ему свои намерения через командира эсминца «Сомали». Видимость на море к этому времени значительно улучшилась, если не считать все еще встречавшихся небольших полос тумана.

Капитан 3 ранга Брум подчинился приказу Гамильтона и вскоре (в 16.45) изменил курс конвоя на северо-восток, что привело к полному нарушению походного порядка судов, на восстановление которого ушел почти целый час.

В 15.20, сообщив о понесенных до сего времени потерях — американское судно «Кристофор Ньюпорт» было повреждено утром самолетом и «потоплено затем своими кораблями», Гамильтон донес командующему и адмиралтейству о своих намерениях в свете полученных из Лондона распоряжений:

«1-я эскадра крейсеров остается вблизи конвоя до тех пор, пока не выяснится положение надводных сил противника, но определенно не позже 14.00 5 июля».

Как бы для того, чтобы подчеркнуть полезность своих крейсеров для конвоя, Гамильтон одновременно приказал катапультировать с «Уичиты» два самолета для непрерывного барражирования над конвоем с целью удержания подводных лодок противника в подводном положении.

Как уже указывалось, адмиралу Тови из адмиралтейства была направлена копия радиограммы от 12.30, адресованной Гамильтону. Тови, возмущенный тем, что содержащиеся в радиограмме указания являются «отступлением от плана действий, согласованного между адмиралтейством и мной» 27 июня, решил, что крейсера Гамильтона не следует подвергать излишней опасности. Имеющаяся в распоряжении Тови информация не оправдывала, по его мнению, такого изменения плана, поэтому в 15.12 он радировал Гамильтону, что категорически возражает против вмешательства адмиралтейства, находящегося так далеко от места действий:

«После пересечения конвоем меридиана 25° в. д. или раньше — по вашему усмотрению — вам надлежит выйти из Баренцева моря, если только адмиралтейство не заверит вас, что встреча с „Тирпицем“ в этом море исключена».

Конвой к этому времени фактически находился уже восточнее меридиана 25°. В 16.00 адмирал Тови повернул свое соединение на юго-запад, дабы согласовать его движение с только что отданным приказом о возвращении на запад крейсеров Гамильтона.

Этот приказ Тови вряд ли соответствовал славным традициям королевского флота; Гамильтон понимал это и вместе с командиром флагманского корабля страстно желал встретить немецкие корабли и вступить с ними в бой. Немногим позднее 18.00 он наконец ответил своему командующему, но уклончиво: подтвердил, что намерен повернуть свои корабли на запад около 22.00, как только эсминцы закончат прием топлива с танкера в конвое. («Я стремился, — писал он позднее, — подчиниться тому и другому приказу», то есть приказам адмирала Тови и адмиралтейства.)

Адмирал Тови примирился с настойчивостью Гамильтона, ибо, хотя он, конечно, сразу же должен был понять, что к 22.00 4 июля соединение крейсеров окажется по меньшей мере в 250 милях восточнее меридиана 25°, не направил Гамильтону никаких возражений.

Адмиралтейство организовало непрерывное патрулирование норвежского побережья большим числом самолетов ВВС «Каталина», которые перегонялись из Саллом-Вои в Архангельск; эти полеты начались еще три дня назад, а теперь их усилили регулярными полетами разведывательной авиации берегового базирования. В связи с аварией одного самолета воздушная разведка фьордов не проводилась с 11.00 4 июля, однако, согласно данным других источников, имелась «достаточная уверенность» в том, что «Шеер» и «Лютцов» находились тогда в Альтен-фьорде.[12]

Что же касается «Тирпица» и «Хиппера», которые наверняка вышли из Тронхейма до того, как этот район сфотографировали с самолета во второй половине дня 3 июля, то о них по-прежнему ничего не узнали. Таким образом, единственное, что адмиралтейство могло сказать с какой-то степенью уверенности, сводилось к тому, что все четыре тяжелых корабля противника ко второй половине дня 4 июля могут находиться в море и следовать в направлении конвоя. Вечером 4 июля адмиралтейство, ссылаясь на предшествующие радиограммы от Тови и Гамильтона, в которых сообщалось, как далеко на восток намерены пройти крейсера, приказало Гамильтону:

«В ближайшее время, возможно, поступит новая информация. Оставайтесь с конвоем и ждите дальнейших указаний».

В 18.15 к эскадре крейсеров, которые шли теперь зигзагом впереди конвоя, возвратился эсминец «Солгали». Для пополнения запаса топлива с танкера в конвое Гамильтон послал теперь американский эсминец «Уэйнрайт». С эсминцем «Сомали» Брум сообщил о новом курсе конвоя — 45°. Гамильтон был доволен, что командир сил охранения подчинился наконец его приказам.

В 10.30 4 июля, приблизительно тогда же, когда «Тирпиц» становился на якорь в Альтен-фьорде, а адмирал Паунд в Лондоне имел разговор с капитаном 1 ранга Аллепом, немецкий штаб руководства войной на море информировал вице-адмирала Кранке — постоянного представителя адмирала Редера в ставке фюрера — и оперативное управление штаба верховного главнокомандования, что началу проведения операции «Найтс мув» препятствуют следующие вместе с конвоем тяжелые корабли противника и что такое положение не изменится, пока немецкая авиация или подводные лодки не выведут эти корабли из строя 10. Контакт с конвоем PQ.17 поддерживается и самолетами и подводными лодками. Утром 4 июля адмирал Шмундт, все еще переживавший вчерашнее ядовитое осуждение своих лодок генерал-адмиралом Карлсом, с гордостью доложил штабу руководства войной на море в Берлине, что подводная лодка «U-457» потопила первое судно конвоя — «Кристофор Ньюпорт». Шмундт не упомянул при этом, что до этого судно было повреждено торпедой с самолета и покинуто экипажем во время этой атаки.

В ответ на предыдущую просьбу Карлса немецкая авиация произвела воздушную разведку обширного района к западу от Норвегии, обследовав воды вплоть до параллели Нордкапа и Альтен-фьорда (70°), но никаких следов противника обнаружено не было. Воды севернее этой параллели были обследованы лишь частично.

В журнале боевых действий командования ВМС группы «Север» записано: «Таким образом, был полностью обследован район, в котором вчера, согласно донесению, видели соединение кораблей противника во главе с авианосцем. Никаких следов этого соединения не обнаружено. По всей вероятности, соединение перешло в более северные широты и теперь находится где-нибудь за параллелью 71° с. ш. Это положение еще больше подчеркивает невозможность начинать операцию „Найтс мув“ в настоящее время».

Сообщив об этом в 11.20 в штаб руководства войной на море, командующий ВМС группы «Север» добавил, что обе группы немецких тяжелых кораблей находятся тем не менее в трехчасовой готовности к выходу в море. В полдень 4 июля немецкий разведывательный самолет видел англо-американские крейсерские силы и правильно классифицировал корабли, донеся, что в составе соединения четыре крейсера и три эсминца. Он допустил лишь небольшие ошибки в определении их национальной принадлежности; никаких «линейных кораблей» в соединении обнаружено не было.

Немецкий штаб руководства войной на море пришел к правильному выводу, что обнаруженное соединение выполняет роль сил ближнего прикрытия конвоя. Но если немецкое командование и стало на короткое время питать надежды на возможность выхода в море своих тяжелых кораблей, то очень скоро этим надеждам пришел конец, так как снова началась комедия из ошибок. В 13.127 подводная лодка «U-457» (Бранденбург) видела крейсерские силы Гамильтона, шедшие на восток, а тридцатью минутами позднее тот же капитан-лейтенант Бранденбург определил их как состоящие из «одного линейного корабля, двух крейсеров и трех эсминцев». Шмундт сразу же информировал об этом командующего ВМС группы «Север». Различные самолеты и подводные лодки, обнаруживавшие крейсерские силы Гамильтона, вплоть до 21.15 не сообщили ничего такого, что могло бы рассеять сомнения о наличии в составе сил линейного корабля.

Но и это было не все. Несмотря на то что никакого авианосца немцы фактически не обнаруживали, их разведывательный самолет донес в 18.30, что он якобы видел два барражирующих над конвоем торпедоносца, вооруженных торпедами. В силу этого штаб руководства войной на море вынужден был, по крайней мере на время, допустить, что в пределах радиуса действия торпедоносной авиации союзников, на каком-то расстоянии от конвоя, находится авианосец. В действительности же немецкий летчик видел два поплавковых гидросамолета с крейсера «Уичита», катапультированных по приказанию Гамильтона для удержания подводных лодок противника в подводном положении.

Пока командование ВМС размышляло, оценивало обстановку и сомневалось, ВВС решили не терять времени и приступить к действиям. К середине дня 4 июля командование ВВС решило больше не откладывать предусмотренную планом массированную атаку конвоя, несмотря на то, что неблагоприятная погода исключала совместные действия торпедоносцев и бомбардировщиков. 5-я воздушная армия решила, что, поскольку флот все еще не осмеливается использовать свои линейные корабли, так как в составе сил ближнего прикрытия конвоя обнаружен «линейный корабль», авиация должна нанести свой основной удар сейчас, потому что позднее конвой может выйти за пределы дальности действия бомбардировочной авиации.

Утром 4 июля на аэродроме Бардуфосс получили боевой инструктаж три эскадрильи торпедоносцев «Хейнкель-111». Эти эскадрильи были «старыми знакомыми» тюндонцев, поскольку они являлись основным ядром немецкой авиации, участвовавшей в воздушном блице 1940 года. Теперь эти самолеты переоборудовали в торпедоносцы, и они должны были подойти к судам конвоя на высоте всего нескольких метров над водой, сбросить торпеды и, резко набирая высоту, выйти из зоны обстрела зенитной артиллерии.

Экипажам «хейнкелей» разъяснили, что конвой PQ.17 состоит из 38 судов, идущих в нескольких кильватерных колоннах, охраняемых в головной части и с флангов эсминцами и другими эскортными кораблями; несколько западнее конвоя находятся два английских и два американских крейсера. Согласно плану небольшая группа «хейнкелей» должна была атаковать суда с правого фланга, в то время как остальные самолеты спланируют на конвой с кормовых курсовых углов. В операции примут участие несколько самолетов «Юнкерс-88» из авиакрыла 30-й бомбардировочной эскадры, которые сбросят на конвой бомбы с большой высоты еще до атаки торпедоносцев, чтобы отвлечь на себя зенитный огонь, опасный для уязвимых низколетящих «хейнкелей». 30-я бомбардировочная эскадра выделит также «Юнкерсы-88» для встречи «хейнкелей» и наведения их на конвой.[13] В начале второй половины дня «хейнкели» взлетели с аэродрома Бардуфосс и взяли курс на север.

Как только самолеты скрылись из видимости, немецкие станции службы радиоперехвата зафиксировали передачу союзниками предупредительного сигнала о неизбежности воздушного нападения на конвой PQ.17. Самолеты, приближавшиеся в это время к конвою с намерением атаковать его торпедами, были не торпедоносцы «Хейнкель-111» 26-й бомбардировочной эскадры, а поплавковые гидросамолеты «Хейнкель-115» из 906-й эскадры немецкой авиации берегового базирования. В 16.45 эти самолеты обнаружили один из противолодочных траулеров, и капитан 3 ранга Брум сразу же передал на все корабли охранения: «Приблизиться к конвою на максимальной скорости для обеспечения ПВО». Через три минуты на всех кораблях прозвучал сигнал воздушной тревоги. Командир конвоя приказал привести в готовность к немедленному действию все зенитные установки на торговых судах. На фок-мачтах боевых кораблей взвился флажный сигнал «Q» — «воздушная атака неминуема». Корабли охранения сократили дистанцию до охраняемых судов с 12–15 до 4–5 кабельтовых.

В течение последовавших двух часов немецкие гидросамолеты неуклюже летали вокруг конвоя, пытаясь сблизиться на дистанцию атаки или отвлечь тем или иным образом внимание зенитчиков. Но корабли Брума оказались на высоте положения, и самолетам пришлось в конечном итоге отойти, при этом некоторые из них сбросили торпеды далеко за пределами досягаемости конвоя. В течение следующих двух часов моряки на кораблях и судах несколько раз слышали гул авиационных моторов над конвоем.

Незадолго до 19.30 сквозь серые облака на конвой упало три бомбы, которые едва не попали в американский эсминец «Уэйнрайт», подходивший к танкеру «Олдерсдейл» для пополнения запаса топлива. Проходя на эсминце между колоннами судов, его командир Мун хорошо видел, с каким напряжением всматривались в небо и ждали следующей атаки зенитчики, обслуживавшие артиллерийские установки на торговых судах. Эсминцы «Уэйнрайт» и «Кеппел» осуществляли противолодочное патрулирование впереди конвоя, но они ни на минуту не ослабляли своего внимания и к угрозе с воздуха. Флажный сигнал «Q» все еще оставался на мачтах. Радисты на кораблях охранения слышали, как и подводные лодки и следящие за конвоем самолеты непрерывно передаваяи в эфир сигналы наведения, поэтому было ясно, что конвой обязательно еще подвергнется массированной воздушной атаке. Видимость на поверхности моря, под низким слоем облачности, увеличилась теперь до максимума. Сигнальщики на кораблях с ужасом заметили, что недалеко впереди облачность внезапно обрывается; следовательно, конвой скоро окажется под чистым голубым небом.

Начиная с 15.00 4 июля подводная лодка «U-457» под командованием Бранденбурга непрерывно передавала в эфир радиосигнал наведения и ни на одну минуту не теряла конвой из виду. Бранденбург донес, что крейсерские силы находятся к северо-востоку от конвоя и поддерживают связь друг с другом «периодически направляемыми эсминцами». В быстрой последовательности во второй половине этого дня Байлфелд, Бохман и Саймон также донесли об обнаружении конвоя, после того как сблизились с ним по сигналу с «U-457». Адмирал Шмундт радировал из Нарвика своей арктической стае, чтобы Бохман и Байлфелд продолжали следовать за конвоем, а Бранденбург подавал другим лодкам сигнал наведения на соединение, которое он, Шмундт, все еще именовал линейными силами. В 16.12 Бранденбург донес, что эти тяжелые силы находятся в пятидесяти милях севернее конвоя и идут зигзагом, так же как и сам конвой.

Тем временем Бохман вышел на своей лодке в голову конвоя и твердо решил атаковать его из подводного положения. Он ушел на глубину впереди конвоя, подождал, пока над ним прошли головные корабли завесы охранения, и подвсплыл на перископную глубину. Поверхность моря была гладкой и спокойной, поэтому Бохмаи старался держаться на приличной дистанции от судов. Когда на перекрестии нитей перископа появились три медленно идущих транспорта, Бохман дал залп четырьмя торпедами; он целился в фок-мачту последнего судна. Безрезультатно. Бохман быстро развернул лодку на 180° и приблизительно через двадцать минут, на этот раз прицеливаясь в средний из трех транспортов, выстрелил торпедой из кормового аппарата. Снова безрезультатно. Быстро уйдя на глубину, Бохман пропустил все остальные суда над собой.

Бранденбург продолжал следить за крейсерскими силами до позднего вечера, в то время как Байлфелд несколько раз доносил в Нарвик о движении конвоя. Байлфелд не мог атаковать конвой из-за зеркальной поверхности моря и ярко светившего солнца. Шмундт отмечал позднее, что подводная лодка Бохмана, «очевидно, находилась в более благоприятных условиях для атаки». Около 22.00 донес о себе и Тейчерт: его подводная лодка «U-456» находилась впереди крейсерских сил Гамильтона, шедших в этот момент на восток. Тейчерт сообщил, что намеревается атаковать.

К 20.00 4 июля 23 торпедоносца «Хейнкель-111» 1-й эскадрильи 26-й бомбардировочной эскадры под командованием капитана Эйке[14] находились всего в нескольких милях от конвоя PQ.17 и приближались к нему со скоростью 265 миль в час. Каждый самолет был вооружен двумя стандартными авиационными торпедами F4B с предварительно установленным углом упреждения в расчете на предполагаемую скорость хода конвоя десять узлов. Более точные установки надлежало сделать после обнаружения конвоя. Когда самолеты прилетели в точку на некотором удалении впереди конвоя, где они были скрыты от него застилающей весь горизонт туманной дымкой, к ним присоединился обещанный самолет «Юнкерс-88», показавший им направление на цель.

Приблизительно в это же время большое число «юнкерсов» приблизилось к конвою с кормовых курсовых углов на высоте около трехсот метров; но они не смогли причинить конвою никакого ущерба, так как сразу же были отогнаны прочь метким зенитным огнем кораблей охранения. И на торговых судах и на кораблях охранения люди непрерывно находились на своих постах по боевой тревоге с первых налетов на конвой, а корабли охранения — плохо это или хорошо — до сего времени шли на сокращенной дистанции от охраняемых судов. В импровизированной операционной спасательного судна «Замалек» врач приступил к деликатной операции с целью спасти зрение зенитчику, раненному во время налета два дня назад, но ему помешал пронзительно зазвеневший колокол громкого боя: снова боевая тревога.

Эскадра крейсеров Гамильтона шла в это время в десяти милях впереди конвоя. Видимость была отличной. В 18.10 Гамильтон запросил конвой: «Как дела?» — и напомнил командиру сил охранения: «Следовать курсом 45° до получения дальнейших указаний». Капитан 3 ранга Брум придал этому указанию даже большее значение, чем имел в виду Гамильтон: у него создалось впечатление, что к конвою с целью атаки приближаются немецкие линейные корабли 18. В 20.17 Гамильтон донес адмиралтейству в Лондоне точные координаты конвоя, курс и скорость и добавил, что намеревается выслать самолет для разведки ледовой обстановки. На крейсере «Норфолк» подготовили к запуску самолет, два пилота заняли свои места в нем.

Несколькими минутами позднее стало очевидно, что к конвою приближается основная группа «хейнкелей» капитана Эйке и что внезапно началась самая интенсивная воздушная атака. Совершая переход по правому флангу конвоя из головы в хвост, эсминец «Уэйнрайт» перехватил своим радиопеленгатором поток сигналов из буквы «А», доносившихся с правых кормовых курсовых углов конвоя. Почти одновременно на очень небольшой высоте над горизонтом появилась летящая строем фронта группа торпедоносцев.

«Приготовиться к бою!» — раздалась команда в динамиках одного из кораблей ПВО. В 18.18 траулер «Нортерн Джем» передал сигнал: «Восемь торпедоносцев, пеленг 210°, дистанция пять миль». Через несколько секунд он внес поправку: «Не восемь, а десять торпедоносцев». Один из кораблей ПВО начал передавать изменения пеленга и дистанции с помощью мощного динамика, чтобы их могла слышать большая часть судов конвоя. В 18.20 аналогичный сигнал начал передавать эсминец «Ледбьюри»:

«Восемь торпедоносцев, пеленг 210°, дистанция пять миль», а через две минуты: «Вместо восемь — читай десять». Тревожные сигналы начали передавать, казалось, сразу все корабли охранения. Из динамиков доносились выкрики: «Приближаются бомбардировщики… шесть бомбардировщиков… нет — двенадцать… Теперь уже восемнадцать… О боже! Их двадцать пять!» Корабль ПВО изменил курс и вышел из строя, что бы встретить атакующие самолеты раньше других. Командир конвоя Даудинг запросил «Кеппел» — нужно ли конвою делать «срочный поворот»? Однако времени на такой сложный маневр оставалось очень мало — половина судов, возможно, вообще не увидит сигнала на поворот, — поэтому Брум быстро ответил: «Думаю, что не стоит».

Командир «Уэйнрайта» капитан 1 ранга Мун видел с мостика своего корабля, как атакующие самолеты разделились на две группы: одна для захода с правых кормовых курсовых углов, а другая — с носовых, по-видимому под прямым углом друг к другу.

Поскольку самолетам, намеревавшимся атаковать с носовых курсовых углов, предстояло пройти более длинный путь и поскольку их атака была бы более опасной — дальность действия торпед увеличивалась за счет движения судов, — «Уэйнрайт» вышел из завесы ближнего охранения и устремился навстречу этим самолетам, намереваясь отогнать их огнем своей артиллерии. Корабли в завесе охранения тоже изменили курс, чтобы можно было использовать всю артиллерию. Затем почти одновременно все корабли открыли интенсивный огонь. Не страшась низколетящих снарядов и трассирующих пуль автоматов («Когда артиллерист начинает стрелять по самолетам, он ничего, кроме этих самолетов, не видит», — жаловался позднее Мун), «Уэйнрайт» продолжал нестись 32-узловым ходом в сторону приближающихся торпедоносцев. Отдалившись приблизительно на две мили от ближайших судов конвоя, Мун резко повернул влево, чтобы вести огонь по самолетам всем правым бортом.

Один за другим самолеты этой группы начали сбрасывать торпеды, причем настолько преждевременно, что дальности их хода едва хватало, чтобы приблизиться к «Уэйнрайту», не говоря уже о судах конвоя. Тем не менее капитан 1 ранга Мун пережил несколько напряженных моментов, когда маневрировал, чтобы уклониться от проходивших в опасной близости смертоносных сигар.

Испуг летчиков этих «хейякелей» легко представить. Они подходили к конвою на высоте всего тридцати метров над водой, с юго-востока, сквозь не беспокоящую зрение слабую туманную дымку. Но когда до конвоя оставалось пять миль, дымка внезапно оборвалась, и в глаза ударили ослепительные лучи солнца. Те из летчиков, которые увидели преграждавший им путь эсминец, отвернули и пошли в сторону. Один «хейнкель» упорно продолжал лететь к конвою, не видя перед собой ничего, кроме судов впереди; только в последний момент его экипаж обнаружил, что самолет идет прямо на эсминец, ведущий по нему интенсивный зенитный огонь. Нервы летчика-наблюдателя сдали, и он сбросил левую торпеду безо всякого прицеливания и не введя необходимые поправки. Прежде чем он успел сбросить вторую торпеду, рядом разорвалось несколько снарядов; один снаряд попал в нос самолета, второй — в левое крыло. Старший пилот лейтенант Каумейер и летчик-наблюдатель получили ранения. Левый двигатель остановился, в кабине возник пожар. Летчик попытался развернуть самолет и дотянуть до Норвегии, но в кабину попал еще один снаряд, и пожар усилился. Летчик-наблюдатель сбросил вторую торпеду — единственная упавшая в море позади «Уэйнрайта», — и самолет ткнулся носом в море справа по носу от конвоя, приблизительно в двух милях от сбившего его эсминца, но неподалеку от эсминца «Ледбьюри». Капитан 1 ранга Мун видел, как четыре немецких летчика выбрались из самолета и сели в резиновую спасательную шлюпку, а самолет через несколько минут затонул. Позднее капитан 3 ранга Брум передал американцам на «Уэйнрайт»: «Благодарю за весьма существенную поддержку. Поздравления вашим зенитчикам — они восхитили всех нас и уж наверняка освободили одно место в ангаре на немецком аэродроме».

Вид сбитого «хейнкеля», по-видимому, ослабил решимость экипажей остальных самолетов, атаковавших конвой с правых носовых курсовых углов. Действия этой группы закончились в течение двух минут, и все самолеты сбросили торпеды, находясь на расстоянии целой мили от «Уэйнрайта». Но прежде чем закончилась атака этой группы, началась атака группы, подошедшей с правых кормовых курсовых углов. Эту группу вел командир звена лейтенант Хеннеман, который всего несколько недель назад получил личное письмо Геринга с похвалой за потопление судов союзников общим тоннажем 50000 тонн.

На этом направлении атакующим самолетам не помешал никакой американский эсминец, и именно здесь была доказана ошибочность тактики англичан, смыкавших строй кораблей охранения при угрозе воздушного нападения. Девять торпедоносцев смогли сблизиться с конвоем на дистанцию дальности действия торпед. На расстоянии трех миль пять самолетов отвернули влево, а остальные четыре продолжали лететь прямо на конвой.

Воздух сотрясал ужасающий грохот. Торговые суда вели стрельбу всем оборонительным оружием, которым располагали, включая ручное огнестрельное оружие, различные ракетницы, 100-мм орудия, пушки Бофортса, пулеметы, «эрликоны» и др. Два «хейнкеля» шли прямо на американское судно «Беллингем», которое открыло огонь по ним с дистанции полторы тысячи метров. Самолет, шедший вторым, развернулся влево и сбросил две торпеды. «Уильям Хупер» открыл по нему огонь из носовых автоматов и отметил несколько попаданий; по-видимому, это был самолет капитана Эйке. Левый двигатель самолета задымил. Вблизи появился третий «хейнкель» и сбросил свои торпеды приблизительно в пятистах метрах от судов; зеленоватые сигары подпрыгнули, коснувшись воды, затем скрылись под ее поверхностью. Самолет продолжал лететь на «Уильям Хупер», нацеливаясь на его ходовой мостик. Судно вело по нему бешеный огонь, но было уже поздно. Когда начальник военной команды «Уильяма Хупера» взглянул туда, где только что был самолет — правый мотор самолета теперь был уже охвачен пламенем, — он увидел лишь следы двух торпед, быстро приближавшихся к борту судна в районе мостика. Одна торпеда ударила в правый борт и, до того как взорваться, проскочила в отстойную цистерну; котел правого борта взорвался, и его обломки вылетели наверх через машинный световой люк. Охваченный клубами пара, копоти и асбестовой пыли, «Уильям Хупер» начал медленно оседать в воду; из его нижних помещений вырывалось хаотическое нагромождение различных звуков.

Схема 3 Конвой PQ.17. Атака торпедоносцами с малой высоты 20.30 4 июля 1942 г.

Очень немногие наблюдали взрыв этой торпеды, ибо взоры всех были устремлены на самолет командира немецкой эскадрильи — торпедоносец лейтенанта Хеннемана, Этот летчик избрал единственный объект атаки в самом центре походного порядка конвоя. «Он действовал отчаянно храбро», — отозвался о нем позднее капитан 1 ранга Мун.

Устремившись на свою жертву, Хеннеман, казалось, ничего не видел, кроме нее. Пролетая над шестой, пятой и четвертой колоннами судов на высоте ниже их мостиков, немецкий летчик не обращал никакого внимания на ураганный огонь. По-видимому, он избрал себе з качестве ориентира мостик «Беллингэма». Четыре 12-мм автомата этого судна, стреляя в упор, прямой наводкой, изрыгали по самолету непрерывные потоки бронебойных снарядов. Только «Эль Капитан» израсходовал на обстрел самолета Хеннемана не менее 200 12-мм и 100 8-мм патронов. Первый помощник капитана этого судна увидел, как на фюзеляже самолета неожиданно появилась сначала вспышка огня величиной с кулак, а затем весь самолет охватили языки пламени. Самолет Хеннемана шел намного впереди других и поэтому привлек на себя весь огонь кораблей и судов. Немецкий торпедоносец летел настолько низко, что огонь кораблей по нему привел к нескольким случайным попаданиям в свои суда и досадным ранениям моряков. Один артиллерист на «Эмпайр Тайде» был ранен пулей в бедро, а многие приборы и устройства этого судна были повреждены или разбиты. Один из 100-мм снарядов с какого-то корабля попал в носовую часть американского транспорта «Айронклэд». Когда «хейнкель» подошел совсем близко к «Беллингему», второй помощник капитана этого судна схватил пистолет и сделал по нему двенадцать выстрелов. В ту же секунду он увидел, как от горящего самолета отделились две торпеды и, упав в воду, устремились вперед по курсу, сходящемуся с курсом судов. Зеленые корпуса торпед с ярко-желтыми боевыми зарядными отделениями были хорошо видны с мостика. Одна торпеда прошла всего в трех метрах от носа «Беллингэма», а вторая — угодила в среднюю часть шедшего впереди «Беллингэма» английского судна «Нэйварино». Торпеда попала в борт как раз под мостиком, и члены экипажа сразу же начали прыгать за борт. Все стекла в верхних надстройках выбило, судно накренилось на правый борт, в третий трюм устремились потоки воды. Машинный телеграф заклинило, и судно начало описывать крутую циркуляцию влево. Моряки поспешно спустили две спасательные шлюпки, но они сразу же опрокинулись. «Беллингэм» вынужден был отвернуть вправо, чтобы не столкнуться с поврежденным «Нэйварино» и не раздавить плававших в воде моряков. У одного из них хватило в этот жуткий момент юмора крикнуть «Беллннгэму»: «В Москву!.. Увидимся в России!».

Пылающий торпедоносец лейтенанта Хеннемана упал в море слева по носу от «Вашингтона» — головного судна во второй колонне. В момент падения самолета на американских крейсерах соединения Гамильтона, находившегося в это время в нескольких милях от конвоя, раздались торжествующие крики. «Мы радовались, — писал позднее один из американцев, — словно были в Нью-Йорке, на представлении Бруклинского театра». А контр-адмирал Гамильтон, который повел свои крейсера к конвою, как только началась атака немецких торпедоносцев, и который наблюдал за этим представлением, так сказать, «из первых рядов», выразился более официально:

«По-моему, эти немецкие летчики уже не любители». Когда конвой проходил мимо пылающих обломков сбитого «хейнкеля», команда «Эль Капитана» ясно видела, как немецкие летчики пытались выбраться из горящей кабины самолета. Судно прошло так близко от охваченного пламенем самолета, что, если бы кто-нибудь крикнул, летчики наверняка услышали бы; моряки зло пошутили над гибнущими летчиками и осыпали их оскорблениями. Ни у кого они не вызвали тогда ни малейшего чувства жалости.

Когда огонь перенесли на другие самолеты, их пилоты начали бросать свои машины то в одну, то в другую сторону, чтобы затруднить прицельный огонь; однако ни один из них не смог проявить такой настойчивости и храбрости, какую показал Хеннеман. Один «хейнкелъ» сбросил свои торпеды, целясь в русский танкер «Донбасс», шедший концевым в третьей колонне; артиллеристы «Донбасса» открыли по торпедам огонь и сбили их с курса. Когда этот самолет пролетал над «Олопаной», шедшей впереди «Донбасса», на него обрушился такой ураганный огонь, что летчик вынужден был резко отвернуть влево; пролетая над поврежденным «Уильямом Хупером», самолет начал терять высоту, за ним потянулась струя дыма. Хотя он и скрылся за горизонтом, до базы дотянуть, по-видимому, не смог. Остальные самолеты сбросили торпеды, находясь за пределами завесы кораблей охранения, причем некоторые сделали это настолько поспешно, что торпеды вошли в воду под очень крутым углом и, перевернувшись несколько раз вокруг поперечной оси, затонули. Артиллеристы зафиксировали несколько попаданий и в другие самолеты, на одном из них второй пилот был убит прямым попаданием пули. Под впечатлением того, что произошло с их командиром эскадрильи, все другие летчики явно потеряли самообладание.

В 20.25 атака закончилась. Наблюдатель на борту эсминца «Уилтон» записал дрожащей рукой: «Один самолет сбит. Три судна получили попадания торпедами».

Кроме «Уильяма Хупера» и «Нэйварино» был торпедирован советский танкер «Азербайджан», шедший вторым в средней колонне конвоя. Капитан 1 ранга Мун видел с мостика «Уэйнрайта», как торпеда попала в танкер. Сначала весь танкер был охвачен пламенем высотой около шестидесяти метров, потом пламя быстро погасло, и над танкером взвились клубы дыма и пара. Взрыва торпеды фактически не было слышно из-за оглушительного общего шума.

В 20.31 наступила относительная тишина, нарушаемая лишь отдаленными раскатами выстрелов из 200-мм оpyдий крейсера «Лондон», который все еще вел огонь по удалявшимся самолетам с предельных дистанций. Эсминец «Ледбьюри» подобрал на борт лейтенанта Каумейера и трех других членов экипажа его самолета; обгоревший корпус «хейнкеля», которым командовал Хеннеман, вместе с погибшими членами экипажа медленно оседал в ледяную воду; «Уильям Хупер», «Нэйварино» и «Азербайджан» вышли из походного ордера, а три спасательных судна и два тральщика отстали, чтобы приступить к трудной задаче спасения людей. Конвой PQ.17 выдержал свой пока самый тяжелый бой и вышел из него не без потерь, но зато гордым и не устрашенным тяжелым испытанием.

На мостике «Кеппела» к капитану 3 ранга Бруму снова подошел шифровальщик и вручил ему розоватый бланк радиограммы. Это был запрос, направленный Гамильтоном всего несколько минут назад, в 20.40: «В связи с близостью надводных сил донесите, когда конвой ляжет на курс 45°». Но насколько близки были немецкие корабли? Наверное, даже Гамильтон точно ничего не знал. Брум сразу же ответил адмиралу, что конвой уже идет курсом 45°.

На палубах американских кораблей личному составу раздали бутерброды с печеночным паштетом, пирожки и кофе; на английских кораблях охранения приготовили чай.

Сигнальный флаг «Q» все еще развевался на реях кораблей, и боевые расчеты артиллерийских установок оставались на боевых постах. На крейсерах, шедших в пяти милях от конвоя, слышали радиотелефонные переговоры между судами конвоя и кораблями охранения. Брум спросил командира конвоя, как у него дела. Даудинг ответил: «Пока все хорошо, спасибо, все в порядке». Брум испытывал чувство гордости за конвой: конвой только что «пережил переход от покоя к бедламу и снова к покою». Стоя на мостике «Кеппела», Брум внимательно осмотрел суда, чтобы выяснить, как они вынесли эту ожесточенную атаку немецких самолетов. «Я убедился, что люди по-прежнему в бодром, боевом настроении, — писал он позднее. — Каждый находился на своем боевом посту, а общий вид судов стал даже более гордым, чем когда бы то ни было». Палубы были усыпаны стреляными гильзами и пустыми коробками из-под боеприпасов; большая часть судов продолжала стрелять из своих орудий до тех пор, пока или не происходила какая-нибудь задержка, или не кончался боеприпас. Брум спустился с мостика в штурманскую рубку, открыл свой дневник и записал в него не без хвастовства: «Пока на судах есть боеприпас, РQ.17 сможет идти куда угодно». В течение восьмидесяти часов перемежающихся воздушных атак и атак подводных лодок корабли охранения обеспечивали защиту конвоя весьма эффективно. Подводных лодок противника было много — только «Ледбьюри» обнаруживал их семь раз, — но ни одной из них не удалось успешно атаковать конвой. На горизонте по-прежнему маячил непрерывно следящий за конвоем «блом и фосс». В 20.55 «Уэйнрайт» наконец смог подойти к «Олдерсдейлу», чтобы пополнить с него запас топлива. К изумлению Гамильтона, немецкие торпедоносцы не уделили ни малейшего внимания его крейсерам, шедшим всего в десяти милях впереди конвоя. «Это еще один пример того, что немцы поставили перед собой единственную цель и что они придерживаются близорукой тактики», — сказал позднее Гамильтон.

Моральный дух людей на судах и кораблях достиг теперь самого высокого уровня: об этом свидетельствовало несколько случаев: в самый разгар атаки с английской подводной лодки «Р-614» (лейтенант Бикли), шедшей в концевой части конвоя, на эсминец «Кеппел» поступил шутливый семафор: «Ради бога, отпустите меня домой, к маме…» Приблизительно в то же время противолодочный траулер «Айршир» (лейтенант Грэдуэлл) беспечно запросил своего ближайшего соседа в ордере — сторожевой корабль: «Ну как, вы довольны своей службой?».[15] Не растерявшись, артиллеристы американского транспорта «Хузиер» быстро разделались с торпедой, которая, не расстреляй они ее, попала бы прямо в машинное отделение судна. После нескольких попаданий в нее боевая часть торпеды взорвалась, и она затонула, не дойдя до цели. Один из артиллеристов спустился к главному механику и крикнул ему, что его разорвало бы на куски, но артиллеристы не допустили этого, расстреляв торпеду. Механик крикнул в ответ: «Очень хорошо! Смотрите в оба и продолжайте расстреливать их и топить!». Сосед получившего попадание «Уильяма Хупера» — панамское судно «Трубэдуэ» поступило с шедшей на него торпедой таким же образом: когда вилявшая из стороны в сторону торпеда устремилась на судно, с него открыли стрельбу по ней не только из 8-мм «льюисов», но и из 37-мм пушек находившихся на палубе танков, которые доставлялись в Советский Союз; после примерно 75 выстрелов торпеда остановилась, встала «на попа» и затонула, погрузившись в воду сначала хвостовой частью, а потом всем корпусом. Даже после того, как самолеты противника скрылись, носовое орудие на танкере «Азербайджан», продолжало вести по ним огонь. Получив попадание торпедой, оставшийся на плаву танкер медленно отставал от конвоя вместе с «Нэйварино» и «Уильямом Хупером». Поверхность моря вокруг них была усеяна спасательными шлюпками, надувными плотиками и плавающими моряками. Артиллерийские расчеты и «Уильяма Хупера», и танкера «Азербайджан» были или сметены с палубы взрывной волной, или попрыгали в воду. На «Нэйварино» от взрыва не пострадала только одна спасательная шлюпка. На спасательных судах «Замалек», «Зафаран» и «Рэтлин» тотчас же раздался сигнал «по местам стоять для спасательных работ», и все они устремились к поврежденным судам, готовя спасательные баркасы к спуску.

Офицеры с мостика «Зафарана» видели, как русский танкер скрылся в облаке черного дыма. Спасательный баркас под командованием помощника командира «Зафарана» направился к танкеру по воде, покрытой толстым слоем масла, которое, как полагали, в любой момент могло загореться. Однако вскоре нос танкера выполз из дыма, и оказалось, что танкер совсем и не думает тонуть: он перевозил льняное масло, а не бензин. Тяжелое орудие в носовой части танкера, укомплектованное исключительно женщинами, продолжало вести огонь в направлении давно уже скрывшихся немецких самолетов.

В это время с другого борта к русскому танкеру подошел спущенный с «Замалека» баркас под командованием помощника капитана Леннарда. На свой вопрос капитану советского танкера, намерен ли он вместе с экипажем покинуть судно, Леннард получил раздраженный ответ: «В помощи не нуждаемся. Отойдите от судна!» Леннард направил свой баркас к горящему «Нэйварино». Он прошел мимо тех моряков, которые уже находились в шлюпках или на плотиках, и подвел баркас к странно покачивавшемуся на волнах телу моряка, которое держалось на поверхности лишь благодаря воздушному пузырю в одежде. Тело подняли в баркас. Оно показалось всем безжизненным. Леннард столкнул тело в воду, но входивший в команду баркаса корабельный плотник «Замалека» заявил, что он слышал, как моряк тяжело вздохнул.

Тело снова втащили на баркас, и позднее оказалось, что моряк действительно был жив. Баркас поспешно возвращался к своему судну, а в это время матросы сорвали с пострадавшего мокрую одежду и завернули его в одеяла. На борту «Замалека» его тотчас же отправили в операционную, где врач, лейтенант Макколм, убедился, что тело пострадавшего было холодным и затвердело, как камень, «на три дюйма», как он выразился, но моряк был тем не менее жив. Искусственное дыхание и электрические одеяла постепенно возвратили пострадавшего к жизни, и он начал судорожно дышать. Затем его положили па операционный стол. Через час моряк почти полностью пришел в себя, но только ничего не помнил.

Несколько часов моряк лежал под электрическими одеялами на лазаретной койке, затем, никому ничего не сказав, спустился с одеялом в котельное отделение и устроился по соседству с теплым котлом. «Он ни за что не хотел выйти оттуда, — рассказывал позднее Макколм, — даже во время самых ожесточенных воздушных атак. Боялся снова замерзнуть».

Таков был счет. Впрочем, таков ли? В первой решительной атаке немецкой авиацией было торпедировано три судна, однако вскоре, ко всеобщему удивлению, русский танкер «Азербайджан» просигналил командиру конвоя: «Докладывает номер пятьдесят второй: занимаю свое место в ордере». Матросы машинного отделения танкера успешно справились с повреждением, и через какие-нибудь полчаса отважное судно могло идти с прежней скоростью вместе с конвоем. Американский «Уильям Хупер» и английский «Нэйварино», даже через час после атаки сохранивших плавучесть, отремонтировать было невозможно, и их пришлось оставить. Брум приказал тральщикам «Бритомарт» и «Хэлсион» затопить поврежденные суда артиллерийским огнем. «Бритомарт» израсходовал на них двадцать выстрелов 100-мм полу бронебойными снарядами и оставил суда «тонущими и горящими», когда получил семафор с «Хэлсиона» возвратиться к конвою. Командир конвоя Даудит донес тем не менее, что, перед тем как скрыться за горизонтом, оба поврежденных судна оставались еще на плаву.

Конвой к этому времени ушел вперед приблизительно на десять миль. Несколько малых кораблей, занимавшихся спасением пострадавших со шлюпок и плотиков, подвергали себя опасности оказаться атакованными патрулирующими немецкими подводными лодками.

Один из десяти моряков «Нэйварино», подобранных со спасательного плотика, рассказывал позднее, что суда конвоя проходили мимо них не останавливаясь. «Все скрылись за горизонтом, а мы остались на плотике посреди Баренцева моря. Мы уже начали опасаться, что другие доложили о нас как о затонувших вместе с судном. Мы увидели корабль. Казалось, он подходил к нам, но это был тральщик, который спешил нагнать конвой. Мы знали, что он не остановится из-за нас, но все же встали и попытались привлечь его внимание к себе, подняв большие пальцы рук, как это делают на дороге, чтобы остановить попутную машину. Матросы на тральщике, который прошел мимо нас метрах в двухстах, собрались на палубе и подбодрили нас криками, но тральщик так и не остановился. С нашей стороны это было, конечно, неблагоразумно, но всем нам хотелось тогда, чтобы тральщик остановился и подобрал нас…».

В момент получения радиограммы Гамильтона с предупреждением о «близости надводных сил» капитан 3 ранга Брум был занят корректировкой мест судов в походном ордере конвоя. Он приказал двум подводным лодкам находиться вблизи конвоя и атаковать немецкие надводные корабли, если они появятся. Из эсминцев Брум сформировал два дивизиона и приказал им быть в готовности к немедленной атаке или к слежению за немецкими кораблями. Никаких дополнительных данных Брум не получил, но был уверен, что Гамильтону известно о противнике больше, чем ему, Бруму. Что же теперь последует? По всей вероятности, следящий за конвоем немецкий разведывательный самолет наводит на него свои надводные силы. В 21.15 Брум запросил «Эмпайр Тайд» с готовым для катапультирования самолетом «харрикейн»: «Можете вы сбить немецкий разведывательный самолет?» Вместо ответа на «Эмпайр Тайде» немедленно подняли флажный сигнал, означавший подъем самолета, и вскоре Брум услышал рокот мотора взлетевшего «харрикейна».

Спасательное судно «Замалек» под командованием капитана Морриса долго оставалось в районе спасательных операций, чтобы убедиться в том, что все пострадавшие подобраны. Затем Моррис поставил ручки машинного телеграфа на «полный вперед» и направился к конвою, так как каждая минута задержки увеличивала возможность атаки со стороны подводной лодки противника. В последний момент с мостика «Замалека» увидели спасательный плотик с «Нэйварино», дрейфующий в волнах на расстоянии мили. На плотике было десять человек; в 21.20 их подняли на борт «Замалека». Почти в то же время в Лондоне было принято решение, которое привело конвой PQ.17 к катастрофе.

В то время как поврежденные «хейнкели» возвращались на свои базы в Северной Норвегии, а три английских спасательных судна шли полным ходом, чтобы догнать конвой, снова шедший теперь по Баренцеву морю в отличном походном порядке, в штаб руководства войной па море в Берлине пришло донесение со станции радиоперехвата в Киркенесе. В донесении сообщалось, что станция перехватила несколько оперативных радиограмм, переданных в период между 19.00 и 22.00 4 июля из Скапа-Флоу и Клиторпса в адрес командующего Флотом метрополии и соединениям ВМС, вышедшим из Скапа-Флоу 10.

С первой радиограммой, переданной вскоре после 19.00, мы уже знакомы: контр-адмиралу Гамильтону и адмиралу Тови сообщалось, что в ближайшее время, возможно, поступит «новая информация», и крейсерским силам поэтому приказывалось оставаться с конвоем до получения дальнейших указаний. Вскоре после этого Гамильтон приказал крейсеру «Норфолк» катапультировать гидросамолет «волрэс» для ледовой разведки в течение двух с половиной часов. Самолет был уже готов взлететь, когда на мостике «Норфолка» раздался телефонный звонок, и из радиорубки доложили, что из Уайтхолла принимается новая радиограмма серии «весьма срочно». Это была вторая радиограмма, перехваченная немецкой радиостанцией в Киркенесе. Капитан 1 ранга Белларс попросил у Гамильтона разрешения задержать катапультирование «волрэса» до полной расшифровки радиограммы. Гамильтон не дал такого разрешения, и самолет взлетел с крейсера. Буквально через несколько секунд после этого на мостики четырех крейсеров и флагманского корабля Тови, находившегося в сотнях миль к западу, была доставлена расшифрованная радиограмма. После группы, означавшей время отправления радиограммы — 21.11, в ней говорилось: «Секретно. Весьма срочно. Крейсерам на полной скорости отойти на запад…».[16]

Гидросамолет, катапультированный с «Норфолка», еще не закончил обычного предполетного круга над кораблями, но ни радиосигналами, ни прожектором возвратить его на корабль но удалось. Моряки наблюдали с мостика и палубы, как маленький самолет скрылся за линией горизонта на севере. Летчики, конечно, не предполагали, что, когда они вернутся, крейсеров уже не будет. Через несколько минут Гамильтону принесли на мостик следующую радиограмму адмиралтейства, которая была отправлена в 21.23 и адресовалась командиру сил охранения конвоя и адмиралу Тови:

«Секретно. Срочно. Ввиду угрозы надводных кораблей конвою рассеяться и следовать в русские порты».

Через несколько секунд поступила еще более срочная радиограмма: «Секретно. Весьма срочно. Согласно моей 21.23 от 4-го конвою рассредоточиться».

Для обоих адмиралов эта потрясающая серия радиограмм могла означать только одно: немецкие линейные силы находятся в непосредственной близости к конвою и намереваются атаковать его.

В действительности обстановка была совсем иной: военные корабли противника по-прежнему стояли на якоре в Альтен-фьорде, и немецкое командование почти полностью исключало возможность их использования. В то время как адмиралтейство в Лондоне охватило сильнейшее беспокойство, штаб руководства войной на море в Берлине был на грани отказа от проведения операции. В 17.00 генерал-адмирал Карле, испытывавший все большее нетерпение в ожидании решения Берлина, заявил, что через двадцать четыре часа время для проведения операции «Найтс мув» безвозвратно пройдет; если флот не выйдет за это время в море, он намечает отозвать все корабли, за исключением «Шеера» и двух эсминцев, в Нарвик и Тронхейм. В 20.30 4 июля, как раз в то время, когда заканчивалась первая массированная воздушная атака конвоя, адмирал Редер позвонил из Берлина по телефону и сообщил о своем согласии с планом действий Карлса. К концу дня 4 июля немецкий штаб руководства войной на море все еще исходил ил двух возможностей. Хотя штаб правильно предполагал, что два «самолета с авианосца», отмеченные вблизи конвоя, были, по-видимому, разведывательными самолетами, катапультированными с крейсеров Гамильтона, он все еще был вынужден соглашаться с тем, что логическое объяснение образа действий этих крейсеров найти невозможно. Между тем всем немецким подводным лодкам, не следящим за конвоем, было приказано действовать против этих крейсерских сил. «Мы могли только надеяться, что темное ночное время и утренние часы внесут некоторую ясность в этот вопрос» — пришел к заключению немецкий штаб руководства войной на море.

Пока обстановка не прояснится, линейные силы флота сниматься с якоря не могли.

Час, предшествовавший передаче английским адмиралтейством радиограмм об отзыве крейсеров и рассредоточении конвоя, был самым драматическим за всю историю английского морского штаба в Лондоне. В начале вечера адмиралтейство получило данные, что «Тирпиц» присоединился к «Шееру» в Альтен-фьорде. Исходя из этого, а также принимая во внимание меньшую скорость хода «Шеера», адмиралтейство могло предполагать, что противник сможет атаковать конвой около 02.00 5 июля. Бесполезно строить догадки о том, каким образом адмиралтейство получило такие данные; немцы, знай они об этом, были бы убеждены, что информацию в Лондон сообщают по радио «норвежские агенты»; да и в самом деле, союзники располагали в районе Альтен-фьорда очень надежным разведывательным источником.[17]

Около 20.30 первый морской лорд вместе с другими офицерами спустился в «цитадель» — бетонное укрытие, построенное за зданием адмиралтейства. В нем размещался подземный оперативный разведывательный центр. В первую очередь Паунд посетил заместителя начальника центра капитана 1 ранга Клейтона. Через несколько минут все офицеры, включая Клейтона, прошли по узкому коридору в кабинет майора административной службы Дэнниига, ведавшего разведкой действий немецких надводных кораблей. В этот кабинет поступали самые различные разведывательные данные о движении всех немецких надводных кораблей.

Адмирал Паунд спросил Дэннинга, вышел ли из Альтен-фьорда «Тирпиц»? Дэннинг ответил, что, если бы «Тирпиц» вышел оттуда, ему, Дэннингу, наверняка было бы это известно. «В таком случае можете ли вы с уверенностью сказать, что „Тирпиц“ все еще находится в Альтен-фьорде?» — спросил Паунд. Офицер разведки ответил, что его разведывательные источники обязаны доносить ему не о том, что линейный корабль стоит на якоре, а только о выходе корабля в море. В ответе на следующий вопрос Паунда Дэннинг отметил, что не было никаких признаков того, что линейный корабль готовился к выходу в море в течение ближайших нескольких часов. Следовательно, Дэннинг должен был принять на себя вину за то, что не внушил в достаточной мере Паунду своей уверенности в том, что корабли все еще находились на якорной стоянке в Альтен-фьорде. Когда первый морской лорд выходил из кабинета Дэннинга, все решили, что он согласился с утверждением офицера разведки. Позднее выяснилось, что фактически дело обстояло иначе.

Паунд снова пересек коридор и вошел в комнату, где располагался разведывательный пост центра по слежению за движением подводных лодок противника. Сюда стекались все данные разведки и станций радиоперехвата, следивших за местом пребывания немецких подводных лодок и их деятельностью. Большую часть комнаты занимал стоявший в центре квадратный стол, а все четыре стены были увешаны картами различных районов. Начальником поста был капитан 3 ранга Роджер Уинп из добровольческого резерва ВМС. Как и Дэннинг, он был одним из самых проницательных офицеров разведки всех трех видов вооруженных сил. Он досконально знал все нюансы немецкой стратегии и тактики использования подводных сил, даже той стратегии, которая вырабатывалась немецким командованием в Берлине.

Командиры немецких подводных лодок очень скоро убедились в том, что тот из них, который меньше других пользовался своей радиостанцией, жил и плавал дольше других.

Мы уже отмечали те особые трудности, с которыми столкнулись сотрудники Уинна при попытке определить радиопеленгованием места немецких подводных лодок в Арктике. Но к моменту посещения поста адмиралом Пауидом Уинн уже располагал достаточными данными, и составленная на их основе картина была поистийе угрожающей для крейсерских сил Гамильтона в Баренцевом море. Капитан 3 ранга Уиин припоминает, как он доложил адмиралу Паупду, что подводная обстановка была «несомненно очень серьезной».

Первым результатом посещения адмиралом Пауидом «цитадели» явилось то, что к моменту, когда он и сопровождавшие его лица вернулись в кабинет на первом этаже, адмирал принял такое решение: крейсера должны быть немедленно отозваны на запад, поскольку они конечно, не выдержали бы боя с «Тирпицем». Несмотря на заверения Дэшганга, Паунд считал, что немцы наверняка или уже выслали в море эскадру кораблей во главе с «Тирпицем», или вот-вот сделают это. Никакой логической причины, по которой они не должны были бы поступить так, не было. В 21.11 была отправлена первая фатальная радиограмма, в которой крейсерам Гамильтона приказывалось на полной скорости отойти на запад. По причине, которую установить не удается, радиограмма была отправлена серией «весьма срочно», хотя никакой срочности в отводе крейсерских сил в действительности не существовало, поскольку запаса топлива на кораблях хватило бы еще на одни сутки движения на восток.

Слова «полным ходом» появились в радиограмме в результате посещения Паундом поста слежения за движением подводных лодок противника, где адмиралу доложили о переключении внимаиия командиров немецких подводных лодок с конвоя на крейсерские силы; подводные лодки, как доложили Паунду, расположились на пути отхода крейсеров.

После отхода крейсеров, а вместе с ними и адмирала Гамильтона, старшим офицером на месте остался бы командир сил охранения капитан 3 ранга Брум. Адмирал Паунд выразил нежелание взваливать на плечи такого молодого офицера бремя ответственности за решения на месте. Во всяком случае, только адмиралтейство располагает всеми относящимися к операции разведывательными данными, и, следовательно, только оно должно принимать соответствующие решения. Первый морской лорд опросил по очереди всех присутствующих в его кабинете офицеров, какие действия каждый из них рекомендует, чтобы конвой избежал разгрома от огня немецких линейных сил в течение наступающей ночи. Сам адмирал был сторонником рассредоточения конвоя. Однако все опрошенные заявили, что конвой рассредоточивать преждевременно. Все, кроме заместителя начальника морского штаба адмирала Мура. Он один высказался за рассредоточение; по его мнению, это необходимо было сделать без промедления. Пользуясь картой и циркулем, он утверждал, что немецкие корабли смогут атаковать конвои через пять часов. Он считал, что это не тот случай, когда суда конвоя могут ждать до фактического появления кораблей противника на горизонте, как это случилось с «Джервис Бейем» в 1940 году; конвой PQ.17 находится у кромки паковых льдов, поэтому рассредоточение возможно только в южном направлении, а это приведет суда конвоя прямо под прицел орудий атакующих немецких кораблей. Если конвой должен быть рассредоточен, это необходимо сделать сейчас же.

Согласно описанию начальника оперативного управления 4Э, одного из сравнительно молодых офицеров, присутствовавших в этот исторический момент, адмирал Паунд принимал свое окончательное решение, находясь почти в мелодраматической позе.

Первый морской лорд откинулся на спинку кожаного кресла и закрыл глаза — неизменная поза для многозначительной паузы во время принятия трудного решения; его пальцы крепко сжали подлокотники кресла, а выражение лица, которое казалось больным и утомленным, стало мирным и сосредоточенным. Через несколько секунд молодой начальник управления оперативного планирования ВМС непочтительно прошептал: «Смотрите, наш папа, кажется, заснул». Через тридцать секунд адмирал Паунд протянул руку к блокноту с бланками для кодированных радиограмм и произнес: «Конвой должен быть рассредоточен». Затем адмирал сделал странный, но красноречивый жест, который означал, что это его, и только его решение. Можно только восхищаться мужеством адмирала, принявшего такое решение при почти всеобщем возражении против него. То, что решение оказалось неправильным, лишь придает этому действию еще большую остроту. Ошеломленный капитан 1-го ранга Клейтон выскольанул из кабинета Паунда и поспешил к себе в «цитадель».

Схема 4. Конвой PQ.17. Нарастание угрозы. Движение кораблей и судов до рассредоточения конвоя в 22.30 4 июля. Курсы немецких кораблей показаны схематично.

Адмирал Паунд собственноручно написал радиограмму, приказывающую конвою «рассеяться и следовать в русские порты» — из-за угрозы надводных кораблей. Он дал прочитать радиограмму адмиралу Муру, и затем ее отправили вниз для немедленной передачи в адрес капитана 3 ранга Брума, адмирала Тови и контр-адмирала Гамильтона. Телеграмма, по-видимому, еще не дошла до передающего центра, когда адмиралу Муру пришла в голову мысль, что в формулировке допущена ошибка: слово «рассеяться» означало, что суда только нарушат походный ордер и в беспорядке, но общей массой направятся в Архангельск, по-прежнему оставаясь, таким образом, прекрасной целью для кораблей противника. Мур сразу же обратил на это внимание Паунда и доложил ему, что соответствующее требуемому действию слово в инструкциях конвою не «рассеяться», а «рассредоточиться». Первый морской лорд согласился: «Я хотел сказать „рассредоточиться“».

Вице-адмирал Мур быстро набросал еще одну радиограмму в качестве поправки к первой, уже отправленной, и, чтобы она попала в адреса одновременно с той, в которой говорилось «рассеяться», пометил ее серией «весьма срочно». В этой второй радиограмме говорилось: «Согласно моей 21.23 от 4-го конвою рассредоточиться».[18] Итак, жребий был брошен. Радиограмму отправили в 21.36. Полученные на мостиках кораблей в быстрой последовательности незабываемые радиограммы передали крейсерам и конвою PQ.17.

Когда капитан 1 ранга Клейтон возвратился в оперативный разведывательный центр, на глубину тридцати метров под землей, он рассказал о принятом решении майору Дэннингу. Дэннинг настойчиво убеждал своего начальника, что оперативный разведывательный центр уверен, что немецкие корабли по неизвестным причинам в море не выходили, и никаких указаний даже на то, что немцы планируют их выход в ближайшее время, не существует. Он убедил Клейтона сходить еще раз к Паунду и во что бы то ни стало склонить его к отмене приказа о рассредоточении конвоя. Клейтон поспешил наверх и доложил Паунду, что оперативный разведывательный центр по-прежнему считает, что корабли противника все еще не снимались с якоря. Паунд ответил: «Мы решили рассредоточить конвой, и решение это остается в силе».

Имеются некоторые основания предполагать, что, отправив последнюю радиограмму о рассредоточении конвоя, Паунд звонил по телефону Черчиллю и доложил ему о принятом решении (благоговейный страх, который испытывал первый морской лорд перед Черчиллем, общеизвестен) и что именно поэтому он отказался последовать совету Клейтона.[19] Клейтон возвратился в «цитадель» и рассказал Дэннингу об ответе Паунда.

Следует помнить, что в 20.43 капитан 3 ранга Брум получил от контр-адмирала Гамильтона первое четко выраженное предупреждение о «близости» надводных сил и что он начал поэтому готовиться к предстоящему бою. В 21.47, за двадцать три минуты до получения двух неожиданных радиограмм адмиралтейства с приказом «рассеять», а потом «рассредоточить» конвой, капитан 3 ранга Брум получил зловещее донесение с корабля ПВО «Позарика» о том, что на экране его мощного радиолокатора, направленного на юго-запад, отмечено «подозрительное соединение по пеленгу 230° на дистанции 29 миль». По-видимому, это были корабли, шедшие из Норвегии.

Получив теперь распоряжение о рассредоточении конвоя, да еще в такой резкой форме, Брум не нуждался в повторении приказа. В 22.15 он передал на сторожевой корабль «Дианелла»: «Передайте подводным лодкам „Р-614“ и „Р-615“ — действовать самостоятельно и атаковать». Когда «Дианелла» передала это распоряжение, командир «Р-615» лейтенант Ньюстед запросил: «А где же, черт возьми, противник?»

Брум ответил ему: «А бог его знает». Командир второй подводной лодки лейтенант Бикли донес Бруму, что он намерен «остаться в надводном положении». Не лишенный чувства юмора, Брум ответил ему: «Я тоже». Получив эти распоряжения, командиры двух английских подводных лодок решили патрулировать с северного и южного флангов конвоя и ждать появления кораблей противника.[20]

Командир конвоя, шедший на «Ривер Афтоне», отказался верить, что такой великолепный конвой должен быть рассредоточен без дальнейших церемоний, несмотря на то, что противника поблизости не было. Когда Брум передал ему приказание, Даудинг подумал, что в текст вкралась какая-то ошибка, и поэтому задержал передачу этого приказания на другие суда, отлично удерживавшие теперь, после вечерней атаки, свои места в ордере. Бруму пришлось подойти на «Кеппеле» к судну командира конвоя на расстояние слышимости разговора через мегафон. Он подтвердил изумленному Даудингу, что конвой должен быть рассредоточен. Только теперь, в 22.15, все еще сомневающийся командир конвоя поднял на нокс рея красный треугольный флаг с белым крестом — сигнал номер восемь по своду сигналов. На мостиках всех судов офицеры раскрыли книги со сводом сигналов. Сигнал номер восемь означал: «Рассредоточиться веерообразно и поодиночке полным ходом следовать к месту назначения». Каждое судно должно было лечь на свой курс, согласно заранее разработанной схеме. Но каждое судно, казалось, ждало теперь, когда движение в сторону начнет кто-нибудь другой. Что ждало их впереди? На большей части судов имелся лишь непригодный для плавания в этих широтах магнитный компас, а вооружение некоторых из них состояло всего из четырех устаревших легких пулеметов. Мрачная перспектива гибели охватила суда. Когда командир конвоя поднял исполнительный сигнал, слабо вооруженные суда медленно и неохотно начали расходиться, «как собаки с зажатыми между ног хвостами» — записал в своем отчете один из капитанов. Только «Ривер Афтон» смело вырвался вперед — командир конвоя Даудинг не нуждался в новых доказательствах того, что конвой преследует немецкий линейный флот. Даудинг обещал своему главному механику наградить его двумя хорошими сигарами, если тот сумеет выжать пару дополнительных узлов из своих машин. Бедный «Ривер Афтой»: менее чем через двадцать четыре часа этому старому морскому волку была уготована самая трагическая судьба.

Теперь капитану 3 ранга Бруму предстояло принять самое неприятное во всей его служебной карьере решение. Уайтхолл приказал конвою рассредоточиться. Но как должны были поступить корабли охранения, находящиеся под его командованием? В приказе адмиралтейства об этом ничего не говорилось; не имелось никаких указаний на случай создавшейся фактической обстановки и в оперативных приказах Гамильтона. Первой реакцией Брума был приказ всем остальным эсминцам сил охранения: «Присоединиться ко мне!» В 22.18 он передал Гамильтону свое предложение, согласно которому корабли непосредственного охранения конвоя должны были присоединиться к крейсерским силам. Гамильтон дал свое согласие, однако «только в отношении эсминцев».[21] Гамильтон не колебался в принятии этого решения, поскольку эсминцы, по его мнению, должны быть скорее вместе с крейсерскими силами, которые, по-видимому, подвергнутся атаке кораблей противника, чем с рассредоточенными судами конвоя. Кроме того, с судами конвоя все еще оставалось двенадцать противолодочных кораблей. Гамильтон ничего не знал о шаге, который капитан 3 ранга Брум предпринимал теперь, без его, Гамильтона, указаний — в 22.20 по своей собственной инициативе Брум передал на остальные корабли сил охранения: «Всем кораблям охранения, с „Кеппела“: все суда конвоя рассредоточиваются и следуют в русские порты. Кораблям охранения, за исключением эсминцев, следовать поодиночке в Архангельск. Эсминцам присоединиться к „Кеппелу“.

Рассредоточенные суда конвоя были, таким образом, лишены своей последней защиты.

В 22.30 Брум лег на курс в направлении отходящих крейсеров, увлекая за собой все остальные эсминцы из сил охранения. На палубах всех судов стояли толпами сбитые с толку моряки.

В то время когда соединение крейсеров получило последнюю роковую радиограмму адмиралтейства, один самолет с крейсера „Тускалуза“ все еще был в воздухе, а эсминец „Уэйнрайт“ принимал топливо с танкера в конвое. Самолет „волрэс“ с „Норфолка“ скрылся за горизонтом, и его невозможно было возвратить. Командир „Норфолка“ формально попросил разрешения Гамильтона продолжать следовать на восток до согласованной с „волрэсом“ точки встречи в пятидесяти милях восточнее, однако, получив такой категорический приказ из Уайтхолла, Гамильтон лишь выразил сожаление, что это невозможно. Соединение крейсеров продолжало некоторое время идти на восток, пока „Тускалуза“ не возвратила на палубу свой самолет, а затем в 22.30 Гамильтон повернул крейсера на юго-восток так, чтобы пройти между рассредоточившимися судами конвоя и вероятным направлением, с которого ожидалась „атака немецких надводных кораблей“. Лейтенант Фэрбенкс так изобразил жалкий вид рассредоточенных судов:

„Суда разошлись в разных направлениях на целые мили. Некоторые из них все еще горели или дымились от пожаров, вызванных попаданием бомб, а другие дымили просто потому, что поднимали пары для максимальной скорости хода. Поднимавшийся из труб дым чем-то напоминал огромные черные страусовые перья“.

Когда эскадра проходила мимо судов, с крейсеров было видно, как эсминцы капитана 3 ранга Брума вместе с американским эсминцем „Уэйнрайт“ спешили присоединиться к кораблям Гамильтона: „Уэйнрайт“ идет к нам на очень высокой скорости с уверенным и щеголеватым видом, — записал Фэрбенкс. — Вода буквально вскипает под его форштевнем и за кормой. Интересно, а что произошло с нашим юным офицером на „Уильяме Хупере“, у которого было только 90 патронов для судовой 100-мм пушки?». На 20-узловой скорости Брум вел свои шесть эсминцев на присоединение к крейсерам и эсминцам Гамильтона, шедшим теперь на юго-запад, в направлении полосы густого тумана. В 23.00 эсминцы Брума проходили очень близко к крейсерам.

Эсминец «Уилтон» запросил «Ледбьюри»: «Какая у вас скорость хода?» «Ледбьюри» ответил: «Полный вперед!». С мостика своего флагманского корабля Гамильтон передал на эсминцы Брума: «Не налезать друг на друга!» В 23.18 эсминцы Брума заняли свои места на кормовых курсовых углах флагманского корабля Гамильтона, шедшего теперь почти точно на запад. Когда в 22.30 крейсера и эсминцы проходили мимо ошеломленных и смущенных судов, командир конвоя Даудинг передал на «Кеппел» свое пожелание Бруму: «Большое спасибо. До свидания. Желаю боевых успехов!» Брум передал свой ответ для всех оставляемых им судов: «Извините, что приходится покидать вас в такой обстановке. Желаю удачи. Впереди, кажется, кровавое дельце».

Адмиралтейство приказало отходить «полным ходом». Гамильтон приказал увеличить скорость до 25 узлов. Вскоре корабли прошли через район с масляными пятнами и обломками на поверхности моря; это был район атаки конвоя торпедоносцами противника минувшим вечером. В порядке подготовки к тому, что Гамильтон назвал неизбежным боем, на всех кораблях прозвучал сигнал боевой тревоги; были задраены все водонепроницаемые двери, люки и горловины.

По просьбе Гамильтона старший офицер миноносных сил капитан 1 ранга Мун, шедший на «Уэйнрайте», реорганизовал все эсминцы в две флотилии; он приказал своим кораблям построиться в кильватерную колонну на траверзе крейсеров и быть готовыми к торпедной атаке немецких надводных кораблей «с возможно более коротких дистанций» — менее 10 кабельтовых. «В случае неожиданного контакта на малых дистанциях — атаковать без дополнительного приказа, максимально используя фактор внезапности». (Мун упустил из виду тот факт, что два из шести эсминцев Брума были кораблями чисто эскортного типа, предназначенными главным образом для действий против воздушных и подводных целей: на них не было торпедного вооружения.) Слух о том, что корабль вот-вот вступит в бой с противником, быстро распространился среди членов экипажа «Кеппела»; моряки наспех поужинали и побежали готовить оружие к бою. Гамильтон приказал кораблям строго соблюдать радиомолчание. Вскоре после полуночи крейсера и эсминцы вошли в полосу плотного тумана, который окутывал их в течение последовавших шести часов.

Остальные корабли охранения пришли в полное замешательство после такого поворота событий, а указание их бывшего старшего офицера было им совершенно непонятно. Эскадренный танкер «Олдерсдейл», имевший на борту 8000 тонн мазута для пополнения запасов кораблей охранения, попытался связаться с Брумом с помощью сигнального фонаря, когда эсминцы проходили мимо; капитан танкера Хобсон хотел узнать, возвращаться ли ему в Англию или же «рассредоточиться», как и другим судам конвоя. Капитан 3 ранга Брум не удостоил его ответом.

Лейтенант Грэдуэлл, командир вооруженного траулера «Айршир», припомнил слова Гамильтона, сказанные им на инструктаже командиров кораблей охранения неделю назад. Значение их сводилось к следующему: конвой вполне может оказаться первопричиной других действий флота, «возможно, подобных Ютландскому бою».

Увидев устремившиеся на запад крейсера, Грэдуэлл пришел к единственно возможному, по его мнению, заключению. Он считал, что вскоре на горизонте появится «Тирпиц», и поэтому приказал своему экипажу принайтовить все имеющиеся глубинные бомбы к пустым топливным бочкам. Его план заключался в том, чтобы набросать эти бочки на пути линейного корабля, если он сможет приблизиться к нему на достаточно малую дистанцию, затем подставить «Айршир» прямо под нос линкора и взорвать траулер в момент столкновения с гигантом. Командир корабля ПВО «Паломарес» вызвал экипаж наверх и объяснил подчиненным, что, как только «Тирпиц» появится на горизонте, «Паломарес» и два присоединившихся к нему сторожевых корабля будут действовать «как крейсер и два эсминца», то есть пойдут прямо на противника и завяжут с ним бой, чтобы дать судам конвоя возможность скрыться. Затем командир «Паломареса» разрешил всем, не стоящим на вахте, воспользоваться передышкой и поспать, пока возможно.

Не объяснялось ли решение первого морского лорда об отводе крейсеров, хотя бы частично, тем, что половину подвергавшейся опасности эскадры составляли американские корабли? Уинстон Черчилль выдвигает это объяснение в своих послевоенных мемуарах, опубликованных впервые в 1950 году газетой «Дейли телеграф». В архивах ВМС нет документов, подтверждающих эту версию. Фактически автором той части мемуаров, в которой описывается трагедия конвоя PQ.17, является капитан 1 ранга Аллен, один из многих авторов, помогавших бывшему премьер-министру в его монументальной работе. Аллен сообщил мне, что это неправдоподобное объяснение действий Паунда былр вписано в мемуары собственной рукой Черчилля, поскольку «он пытался найти отправдания для своего старого друга». Историки утверждают, что при удобном случае, Черчилль имел обыкновение изобретать такие оправдывающие обстоятельства с целью смягчения ошибок своих протеже.

Однако, вопреки утверждениям официального историка,[22] Черчилль в то время не знал, что фатальное решение о рассредоточении конвоя фактически было принято сэром Дадли Паундом. Аллен рассказал мне: «Когда однажды утром в 1949 году я сказал ему , что в результате просмотра некоторых официальных документов, а также из бесед с офицерами морского штаба мне стало ясно, что за решения относительно конвоя PQ.17 ответствен Паунд, я увидел на его лице боль и огорчение: он, оказывается, не знал об этом». В мемуарах Черчилля Аллен написал:

«Секретность приказов, посылаемых с ведома первого морского лорда, настолько строго охранялась адмиралтейством, что о действительно имевших место фактах мне стало известно только после войны».

Как бы будущие историки ни истолковали их, влияние приказов адмиралтейства на события в Баренцевом море было абсолютно необратимым. Вскоре после этих событий контр-адмирал Гамильтон писал адмиралу Тови: «Хотя я никоим образом не стремился к бою с „Тирпицем“, казалось весьма вероятным, что мне не удастся избежать его. Очевидно, „Кеппел“ оценил обстановку так же; переданные им намерения, как и одобрение мною идеи присоединения эсминцев сил охранения к крейсерам, основывались исключительно на этой оценке. Рассредоточение конвоя в водах, кишащих немецкими подводными лодками и доступных авиации противника, могло означать только одно: непосредственную угрозу атаки надводных кораблей противника. В этих условиях казалось бесспорным, что эсминцам гораздо целесообразнее быть рядом с теми силами, которым угрожала такая атака, а не следовать рассредоточенными вместе с судами конвоя».

Гамильтон указал далее на то, что он позаботился, чтобы с конвоем остались двенадцать противолодочных кораблей, несмотря на предложение Брума об отзыве их: «Решение о присоединении к своим силам эсминцев я принял без малейших колебаний».

Адмирал Тови четко заявил в своем докладе адмиралтейству, что, по его мнению, и Гамильтон, и Брум действовали неблагоразумно: «Формулировки радиограмм с приказом крейсерским силам отойти, а конвою рассредоточиться были таковы, что командующий силами ближнего прикрытия Гамильтон имел все основания прийти к заключению, что атака „Тирпица“ неизбежна», — согласился Тови. Он добавил, что в этих условиях действия Гамильтона, приказавшего эсминцам охранения конвоя присоединиться к крейсерам, он, Тови, считает правильными. «Однако, отойдя от конвоя и не получив дальнейшей информации, подтверждающей впечатление, что „Тирпиц“ находится в непосредственной близости, Гамильтон, как я полагаю, должен был отпустить эсминцы и дать им указание присоединиться к конвою. Их роль в борьбе с подводными лодками, даже в условиях, когда суда рассредоточены, была бы существенной, и если бы появились линейные корабли противника, эсминцы могли бы причинить им существенный урон и беспокойство, особенно в условиях плохой видимости».

Черчилль также отразил эту критику в своих мемуарах: «…к сожалению, — пишет он, — эсминцы из сил охранения конвоя тоже отошли». Капитан 3 ранга Брум, удрученный и встревоженный возможными подозрениями, что он так или иначе виновен в этом, написал в ответ: «Это заявление способно создать впечатление, что миноносные силы находились перед свободным выбором: остаться с конвоем или отойти с крейсерами. Отход эсминцев, находившихся под моим командованием, вовсе не является случайной неудачей; это произошло в результате прямого приказа адмиралтейства рассредоточить конвой. Этот приказ мог быть оправдан только близостью противника, а такая обстановка диктовала мне необходимость находиться со своими эсминцами рядом с крейсерами».[23]

Когда Брум понял, что произошла роковая ошибка, он изменился в лице. B течение всего периода поспешного возвращения в Лондондерри это был совершенно надломленный человек.

Во время этого поспешного отхода на запад Гамильтон и его офицеры по-прежнему считали, что «Тирпиц» находится в море и, идя позади них, приближается к судам конвоя. Весь личный состав на кораблях все еще находился на своих местах по боевой тревоге, а корабли по-прежнему полным ходом неслись через туман, не обращая внимания на множество плавающих льдин и небольших айсбергов. Но пока ничего не произошло. События последних нескольких часов оказали на офицеров и матросов потрясающее воздействие: все они считали, что немецкие корабли вот-вот нападут на рассеянные по морю суда конвоя, а в это время боевые корабли союзников, на которых они служили, полным ходом отходят на запад! Вплоть до момента получения радиограмм адмиралтейства Гамильтон считал, что «Тирпиц» может появиться около конвоя самое раннее в полночь или — если с ним будет «Шеер» — не ранее 02.00 5 июля. Серия из трех радиограмм адмиралтейства — одна срочная и две весьма срочные — заставила Гамильтона предположить, что адмиралтейство получило в свое распоряжение «новую информацию», на которую намекало два часа назад, и что «Тирпищ», следовательно, находится в море в непосредственной близости от конвоя: «Я и действовал в соответствии с этим». Если Гамильтона не склонили бы к такому выводу, он, несомненно, задержал бы свои силы ближнего прикрытия на прикрывающей позиции до тех пор, пока конвой полностью не рассредоточился бы, и только после этого покинул бы его, и это было бы воспринято судами менее болезненно. «Я опасаюсь, — сказал он Тови двумя днями позднее, — что воздействие на моральное состояние людей было плачевным».

Так оно и было в действительности: офицер слабо вооруженного американского грузового судна «Джон Уайтерспун» записал в своем дневнике в тот вечер: «Получен приказ рассеять конвой. Невероятно, но нас бросили на произвол судьбы без защиты — некоторые суда не вооружены. На горизонте виднеются суда, идущие в разных направлениях. Некоторые идут в группах по два, по три судна. Мы идем одни…»

А как действовали двенадцать кораблей охранения, оставленных Брумом с конвоем?

Именно на них положился контр-адмирал Гамильтон, выразив уверенность, что по крайней мере часть судов конвоя будет обеспечена защитой.

Сторожевой корабль «Дианелла» (командир лейтенант Рэнкин) истолковал последний приказ Брума буквально и лег на курс, ведущий прямо в Архангельск. В 23.00 корабль ПВО «Паломарес» (командир капитан 1 ранга Джонси), являясь старшим по рангу кораблем после ухода эсминцев во главе с «Кеппелом», просигналил всем кораблям охранения: «Рассредоточиться и следовать самостоятельно». Однако несколько позднее командир «Паломареса» понял, что, рассредоточив корабли охранения, он оставил свой корабль настолько же уязвимым для атак подводных лодок, насколько уязвимы были торговые суда. Поэтому он передал на тральщик «Бритомарт», шедший в семи милях севернее, сигнал: «Подойти ко мне», а десятью минутами позднее — указание: «Займите место на моем левом траверзе на расстоянии одной мили. Курс семьдесят семь градусов, скорость одиннадцать с половиной узлов». Вскоре после этого «Паломарес» приказал тральщику «Хэлсион» занять место на своем правом траверзе. Командир «Бритомарта» капитан-лейтенант Стэмвиц писал позднее: «Мне представлялось неправильным, что мой противолодочный тральщик используется только для защиты хорошо вооруженного корабля ПВО. Но командир „Паломареса“, по-видимому, был больше озабочен безопасностью, своего корабля, чем судов конвоя». Противолодочные корабли «Бритомарт» и «Хэлсион» в этом положении, разумеется, были хорошо защищены от нападения авиации.

Сторожевой корабль «Ла-Малоне» и однотипный с ним «Лотос» сначала шли совместно на восток, причем «Лотос» незадолго до этого пополнил запас топлива. «Туман рассеивался тогда, когда мы больше всего нуждались в нем», — записал в тот вечер офицер-гидроакустик на «Ла-Малоне» лейтенант Карадэс. Сторожевой корабль «Поппи» шел неподалеку от них, а небольшой завоевавший общие симпатии противолодочный траулер «Айршир» шел на некотором удалении. В течение двух часов шифровальщики усердно работали над расшифровкой продолжающегося потока радиограмм из Уайтхолла: «Подводным лодкам приказали занять определенные позиции, — записал Карадэс, — и мы были уверены, что немецкий флот находится в море». К полуночи рассредоточение судов и кораблей было завершено, и, как казалось, пока успешно.[24]

Намереваясь защитить хотя бы часть судов, второй корабль ПВО «Позарика» попросил разрешения присоединить к себе шедшие севернее других семь судов и пять малых кораблей охранения. Старший офицер ответил категорическим отказом, объяснив, что суда должны рассредоточиться и следовать как можно дальше друг от друга. Получив такой ответ, командир «Позарики» в 01.00 5 июля попросил сторожевые корабли «Ла-Малоне» и «Лотос» обеспечить противолодочную оборону своего корабля с правого и левого бортов. После этого три корабля взяли курс на северо-восток и направились к кромке паковых льдов на максимально возможной для них скорости хода, которая была ограничена низкой скоростью сторожевых кораблей, а также необходимостью экономить топливо, чтобы дойти до ближайшей земли. Действия «Позарики» вызвали некоторое возмущение на сторожевых кораблях. По-видимому, не зная о категорическом приказе капитана 1 ранга Лоуфорда о том, что конвой должен рассредоточиться, помощник командира корабля на «Ла-Малоне» пришел в ярость и громко крикнул: «Мы должны сжечь свой флаг и поднять вместо него желтую тряпку!»

Он был не согласен, что сторожевые корабли эскортируют корабль ПВО, и выразил свое возмущение «трусливым поведением» эскортных кораблей королевского флота. По тому, как вибрировал корабль, все понимали, что он идет на максимальной скорости.

Лейтенант Карадэс решил, что до 04.00 он может поспать. Он лег на койку, не снимая с себя непромокаемую капковую куртку, а вместо подушки подложил под голову надутый спасательный жилет: «Очень устал, но голова полна разных мыслей, а на сердце тяжело. Сон в голову не идет». Как и другие, он проводил на посту по боевой тревоге по двадцать четыре часа, а то и больше. Он помнит, что, ложась отдохнуть, предполагал: корабль будет атакован еще до того, как он проснется.

Карадэса разбудили слова утренней молитвы. Было воскресенье 5 июля. Он сразу почувствовал, что двигатели корабля работают на меньшей мощности. К трем кораблям присоединилось спасательное судно «Рэтлин», переполненное пострадавшими моряками с «Уильяма Хупера» и «Нэйварино». Оно шло теперь на расстоянии пяти миль на левом траверзе «Позарики». В 08.00 с кораблей увидели первые плавающие льдины, которые неприятно напоминали своими формами немецкие подводные лодки.

Было холодно, дул резкий, порывистый ветер, то и дело корабли входили в полосы густого тумана. Группа кораблей вошла примерно на 800 метров в паковый лед и изменила курс на юго-западный. Они шли по кромке льда все утро.

Получив приказ о том, что все корабли охранения должны следовать в Архангельск, командир «Айршира» лейтенант Грэдуэлл спустился в штурманскую рубку и внимательно просмотрел скромный запас имевшихся на траулере навигационных карт этого района. Он решил, что ничего хорошего в результате подчинения приказу Брума не получится, поскольку немцы наверняка обратят свои взоры к тем же картам, которые рассматривает он, и немедленно перекроют путь в Архангельск или подводными лодками, или бомбардировщиками, или тем и другим. Курс на Архангельск представился Грэдуэллу чреватым серьезной опасностью. Поэтому он решил лечь на противоположный курс — на северо-запад — и вести корабль в направлении на остров Надежды. Казалось невероятным, что немцы обнаружат его там, и Грэдуэлл надеялся, что ему удастся скрыть траулер у берегов острова. «Я думал также, — докладывал несколькими днями позже Грэдуэлл, — что смогу защитить одно или два судна, идущих в этом направлении, не нарушая приказа о рассредоточении». Грэдуэлл соответственно передал на «Айронклэд» — одно из судов, шедших после рассредоточения севернее других: следовать за «Айрширом».

Какой-то сторожевой корабль запросил «Айршир»: «Куда вы идете?» Грэдуэлл уклончиво ответил: «К черту на рога. Надеемся возвратиться первыми».

Капитан канадского сухогрузного судна «Трубэдуэ» Джордж Сэлвисен также избрал курс на остров Надежды. Через некоторое время Грэдуэлл увидел это судно; оно шло в северо-западном направлении; хотя панамский транспорт сильно дымил, Грэдуэлл усмотрел в этом скорее преимущество, чем недостаток, ибо дым говорил о том, что топливом на судне был уголь, а это помогло бы Грэдуэллу выйти из затруднительного положения. Когда «Айршир» и «Трубэдуэ» оказались друг у друга на траверзе, Грэдуэлл запросил: «Ваши котлы работают на угле?» Ответ был положительный. Грэдуэлл продолжал: «Каковы у вас запасы угля?» «На шесть месяцев», — последовал ответ. Тогда Грэдуэлл приказал: «Присоединяйтесь ко мне!»

«Трубэдуэ», довольный, что попадает под защиту военного корабля, тотчас же присоединился.

В течение всей ночи «Айршир» шел с двумя судами на северо-запад. Грэдуэлл был доволен своим экипажем, большую часть которого составляли рыбаки — народ намного выносливее любых военных моряков. Он считал себя и корабль готовыми к любым атакам немцев. Около 07.00 5 июля, подходя к кромке паковых льдов, Грэдуэлл обнаружил еще одно американское судно из конвоя — «Сильвер Сод», следовавшее почти вплотную к огромным ледяным полям на севере. Приняв его в свою компанию, Грэдуэлл понял, что никакой надежды пройти через льды к острову, где он надеялся скрыть корабли, нет. Поэтому в 20.00 5 июля Грэдуэлл передал на все три судна, что намерен завести их во льды, чтобы избежать обнаружения авиацией противника. Командир траулера принял чрезвычайно смелое решение: небольшой просчет — и его корабль могли бы раздавить огромные льдины, которые к тому же находились в постоянном движении. Грэдуэлл предусмотрительно убрал выступающий из днища обтекатель гидролокатора и медленно начал входить в полосу пакового льда, который становился по мере продвижения на север все плотнее и плотнее. Всю ночь и весь следующий день траулер и три судна медленно продвигались сквозь льды.

Капитаны трех судов безоговорочно доверились рассудительному и инициативному командиру траулера. Наконец лед стал настолько плотным и массивным, что идти дальше было невозможно. Корабли находились теперь приблизительно в двадцати пяти милях от чистой воды. По указанию Грэдуэлла суда застопорили машины, погасили котлы и устранили все источники дыма. Грэдуэлл послал своего помощника, лейтенанта Илсдена из добровольческого резерва ВМС, обойти пешком, по льду, все суда и проследить за тем, чтобы на каждом из них были заряжены и изготовлены к бою как пушки расположенных на грузовых палубах танков М-3, так и собственное оружие судов. В случае атаки надводными немецкими рейдерами они наверняка подверглись бы обстрелу мощными залпами с этих судов.

Но этим дело не кончилось. На пути в паковые льды капитан «Трубэдуэ» осмотрел запасы судовой малярной кладовки и. обнаружил большое количество масляных белил. Начальник судовой военной команды писал об этом позднее: «Командир „Айршира“ приказал капитанам судов израсходовать все имеющиеся запасы белил для покраски правых бортов кораблей, которые были обращены в сторону Норвегии. На выполнение этого приказа судам потребовалось всего лишь четыре часа. Матросы „Трубэдуэ“ окрасили свое судно от форштевня до ахтерштевня и от ватерлинии до формарса менее чем за четыре часа. Весь груз на палубе, все механизмы, люки и надстройки были покрашены в белый цвет».

Этот камуфляж оказался настолько эффективным, что пролетавшие всего в двадцати милях от судов самолеты не обнаружили маленький конвой.[25] Пока траулер и суда находились во льдах, они оставались скрытыми от противника и, следовательно, чувствовали себя в безопасности.

По мере того как крейсера Гамильтона отходили все дальше и дальше от рассредоточенного конвоя, моральный дух английских и американских моряков падал все ниже и ниже. В ночь на 5 июля таинственность событий усилилась: предположение, что крейсера поспешили покинуть конэой, чтобы вступить в единоборство с кораблями противника, все еще было в силе. Однако почему же крейсера не возвращаются к конвою теперь, когда стало ясно, что немецких кораблей нет? Крейсера по-прежнему отходили на запад 25-узловой скоростью. Однажды, когда корабли вырвались из полосы тумана, крейсер «Норфолк» обнаружил немецкую подводную лодку в надводном положении прямо по своему курсу. Командир крейсера капитан 1 ранга Белларс попытался таранить ее, однако на лодке прозвучал сигнал срочного погружения, и она успела уйти на глубину под киль «Норфолка». Эти подводные лодки — Гамильтон еще не знал этого — и были той самой единственной причиной, по которой Гамильтону приказали отходить «полным ходом».

На кораблях начали поговаривать о том, что королевскому флоту приказали удирать от немцев; этот слух распространился по кубрикам крейсеров со сверхъестественной быстротой. Командир крейсера «Лондон» рассказывал позднее: «Припоминаю одну деталь. В те напряженные дни я все время был на мостике. Вечером, когда мне принесли ужин, мой вестовой подошел к столу и, убирая посуду, тихо сказал мне: „Очень жаль, сэр, что нам пришлось оставить этот конвой…“ Я узнал потом, что эта тема оживленно обсуждается экипажем; нужно было предпринять какие-то шаги, чтобы поднять моральный дух людей».

Белларс сказал Гамильтону, что экипаж крейсера необходимо полностью информировать о происшедшем, чтобы прекратить распространение слухов. Гамильтон обещал сделать это.

В 01.15 5 июля Гамильтон, пытаясь подавить уныние людей, передал на все корабли своей эскадры следующее объяснение: «Я знаю, что все вы, как и я, сильно переживаете тот печальный факт, что нам пришлось оставить эти замечательные суда и предложить им идти в порт назначения самостоятельно. Под прикрытием базовой авиации противнику удалось сосредоточить в этом районе значительно превосходящие силы. Нам приказано поэтому отойти на запад. Мы все сожалеем, что отличные действия кораблей ближнего прикрытия не могли продолжаться. Я надеюсь, что вскоре все мы получим возможность свести счеты с противником».

Командир американского крейсера «Уичита» капитан 1 ранга Хилл ответил: «Спасибо. Я разделяю ваши чувства». Из формулировки этого сигнала Гамильтона следует, что он все еще был убежден в том, что немецкие линейные корабли находятся в море.

Через два часа такое представление обстановки неожиданно было разбито: в 03.22 крейсерские силы получили из адмиралтейства радиограмму, в которой сообщалось, что, по данным разведки, тяжелые корабли противника вышли из Тронхейма и Нарвика и «предположительно» находятся в районе Альтен-фьорда.[26]

Радиограмма явилась для Гамильтона тяжелым ударом. Немецкие корабли, следовательно, в море не были и не наносят сейчас ударов по рассредоточенным судам конвоя PQ.17?

Какими бы мотивами ни руководствовалось адмиралтейство, рассредоточивая конвой, Гамильтон понял теперь, что присоединение к крейсерам эсминцев капитана 3 ранга Брума ничем не оправдывалось и не послужило никаким целям.

О возвращении эсминцев к судам не могло быть и речи: к этому времени они были рассредоточены в районе площадью 7500 квадратных миль. Самое большое, что эсминцы могли бы сделать, — это защитить отдельные суда, если найдут их. Но запасы топлива на эсминцах к этому времени были уже на исходе. Гамильтон решил, что, поскольку существует вероятность наступательных действии английских линейных сил против немецких тяжелых, кораблей, возможно с участием авианосца «Викториес», самым полезным применением неудачливых эсминцев Брума будет их участие в этих действиях союзников. Рассудив таким образом, Гамильтон приступил в 11.30 к выполнению длительной программы пополнения эсминцами запасов топлива с крейсеров. В течение нескольких часов четыре эсминца из шести приняли топливо.

Капитан 3 ранга Брум тоже был озабочен осложнениями, вызванными отходом эсминцев от рассредоточенного конвоя, поэтому в утренние часы 5 июля он сообщил о своих переживаниях английскому адмиралу:

«Мои последние краткие указания судам конвои PQ.17 и остальным кораблям охранения были следующими: суда конвоя рассредоточиваются и следуют в русские порты; остальные корабли охранения следуют поодиночке в Архангельск; подводные лодки остаются для атаки, если противник появится до того, как конвой рассеется, затем действуют по указанию старшего офицера. „Паломарес“, несомненно, принял на себя старшинство, однако я чувствую, что, покинув таким образом свои замечательные корабли, я оставил их в беде. Докладывая об этих поспешных и недостаточных указаниях, я прошу поэтому, если необходимо, уточнить и дополнить их при первой к тому возможности».

Но в Баренцевом море никто не «принял на себя старшинства». За немногими упомянутыми нами исключениями, все суда и корабли охранения отходили на максимальной скорости, беспокоясь лишь о своей безопасности. Во второй половине дня 5 июля, испытывая все более усиливающееся предчувствие дурного, Гамильтон запросил Брума: «Имели ли вы какие-либо предварительные указания относительно действий кораблей охранения на случай рассредоточения конвоя? На каком основании вы считали, что эсминцы должны были отделиться и поступить в распоряжение командующего эскадрой крейсеров? Я лично полностью одобряю ваши действия».

По-видимому, ободренный последней фразой Гамильтона, Брум ответил: «Никаких указаний. Предложение присоединиться к вашим силам исходило лично от меня. На основании имевшейся у меня в то время скудной информации я считал, что предстоит бой с целью задержать противника, пока конвой рассредоточивается, и что наиболее эффективно эсминцы могут быть использованы, если они будут под вашим командованием». Этот сигнал Брума заканчивался следующей фразой: «Решение оставить остальные корабли охранения было для меня самым неприятным, и я готов в любое время возвратиться и собрать их».[27]

На двух американских крейсерах «отступление» огорчило моряков и ввело их в замешательство. «Что же это за верховное командование у нас, если, располагая такими мощными силами, оно не использует их?» — задавал вопрос лейтенант Фэрбенкс. «Что, англичане стали бояться выстрелов? Разве таким путем выигрываются войны?» Такие гневные вопросы задавались на американских крейсерах, «таково было настроение утром 5 июля». Капитан 1 ранга Хилл сидел на своем стуле на мостике «Уичиты», уставившись на спокойное теперь море. Он понимал, что экипаж испытывает чувство разочарования. Корабельная типография напечатала специальный выпуск газеты, поместив в ней серию радиограмм английского адмиралтейства и описание событий предшествующего дня. Передовая статья гласила:

«Никто не может обвинить нас в робости, как никто не может сказать про англичан, что у них кишка тонка. В конце концов, они воюют уже около трех лет; целый год они боролись одни, без союзников, без подготовленной армии, без достаточного вооружения. Их флот разбросан по всем семи морям мира. Тот, кто видел английский народ в Лондоне, в Ливерпуле, Бристоле, Портсмуте, Ковентри или в Саутгемптоне, может засвидетельствовать его мужество. Тот, кто видел, как действуют десантно-диверсионные войска „командос“, тот, кто был в Дюнкерке или на Мальте, мог бы сказать о них доброе слово. Нет, мы родственники и союзники в более чем одном отношении. Мы участвуем в этой игре всего лишь семь месяцев. Мы свежи и полны сил, и все, что нам нужно, — это показать себя, и вполне возможно, что такой шанс появится гораздо быстрее, чем мы думаем».

Это был бесславный конец первой крупной совместной англо-американской военно-морской операции.

Приблизительно в то же время, когда Гамильтон и Брум обменивались сигналами, а типография — крейсера «Уичита» печатала первые экземпляры специального выпуска корабельной газеты, контр-адмирал Майлс, глава английской военно-морской миссии в Москве, имел первую «срочную встречу» с адмиралом Алафузовым в здании главного морского штаба в Москве. Это были неприятные минуты для обоих адмиралов. Сон адмирала Майлса был нарушен его секретарем, который стремительно ворвался к нему, размахивая копией радиограммы адмиралтейства о рассредоточении конвоя PQ.17 — единственной из тысяч оперативных радиограмм адмиралтейства, полученных Майлсом. Не успел Майлс лечь после этого в постель, как его снова разбудили, на этот раз сообщить, что начальник главного морского штаба адмирал Алафузов требует встречи с ним в 12.00.

Алафузов был болен гриппом в тяжелой форме, но, несмотря на это, его подняли с постели для встречи с Майлсом. Когда английский адмирал вошел в кабинет, Алафузов выглядел очень усталым; его сильно знобило. Майлс держался от Алафузова на почтительном расстоянии. Русский адмирал упрекнул его за решение английского адмиралтейства рассредоточить конвой (русские, очевидно, читали радиограммы адмиралтейства). Суда конвоя, заявил Алафузов Майлсу, уничтожаются одно за другим, и русские радиостанции перехватили много передаваемых ими сигналов бедствия. Алафузов закончил свое заявление требованием, чтобы Майлс добился от адмиралтейства полного и детального объяснения происшедшего; это объяснение должно быть представлено Народному комиссару военно-морского флота адмиралу Кузнецову в течение ближайших нескольких дней. Кузнецову приказано доложить об этом Сталину.

Поскольку события с конвоем PQ.17 были подняты на политический уровень, Майлс поспешно возвратился в служебное здание своей миссии и направил срочную радиограмму прямо в адрес адмирала сэра Дадли Паунда с просьбой прислать оценку обстановки адмиралтейством в момент принятия им решения о рассредоточении конвоя.

Примечания:



1

PQ.16



2

Против конвоя PQ.17 действовали следующие подразделения разведывательной авиации: I./KG.40; I.(F)/22: I.(F)/124: П./406; III./908 и I./105. — Прим. автора.



12

Роскилл («The War at Sea», vol. II, p. 139) упоминает, что данные фоторазведки о выходе немецких кораблей из Вест-фьорда (то есть Нарвика) «не были подтверждены». Но воздушная разведка не проводилась, да и Роскилл ранее о ней не упоминал. Тот факт, что на основании данных «других источников» предполагалось с «достаточной уверенностью», что и «Шеер» и «Лютцов» находятся в Альтен-фьорде, указывает только на утечку секретной информации у немцев еще до того, как «Лютцов» сел на мель. — Прим. автора.



13

Согласно краткому докладу штаба ВВС, в операции участвовали все три звена 1-й эскадрильи 26-й бомбардировочной эскадры, то есть всего 23 «Хейнкеля-111». О характере инструктажа экипажей рассказали на допросах сбитые во время атаки и подобранные союзниками четыре немецких летчика. — Прим. автора.



14

Эйке фактически был командиром только 3-го звена 1-й эскадрильи; командир эскадрильи подполковник Герман Буш исполнял обязанности командующего северо-западным авиационным командованием. — Прим. автора.



15

Со сторожевого корабля ответили, что им необходимо время на обдумывание ответа. — Прим. автора.



16

Дальше следовала заключительная фраза. — Прим. автора.



17

Так, например, в приказе от 8 июля о переводе поврежденного «Лютцова» Шмундт предупреждал: «На основании предшествующего опыта необходимо предположить, что о передвижении наших военных кораблей постоянно доносят радиофицированные агенты противника». — Прим. автора.



18

Если бы Гамильтон и Брум попытались внимательнее разобраться в значении последней радиограммы, они поняли бы, что она является поправкой к предыдущей, и это, безусловно, лишило бы радиограмму той степени срочности, с какой они фактически восприняли ее. Однако это обстоятельство вряд ли можно поставить в вину Гамильтону и Бруму. — Прим. автора.



19

Капитан 3 ранга Питер Кемп, исполнявший в тот день обязанности заместителя начальника оперативного разведывательного центра и сопровождавший Паунда на пост слежения за движением подводных лодок, на главный оперативный пост и в кабинет начальника центра, подчеркнул в беседе со мной в мае 1963 года, что достоверные данные о том, что эскадра кораблей во главе с «Тирпицем» все еще находилась на якорной стоянке, поступили в центр через несколько часов после отправки радиограмм. — Прим. автора.



20

Подводные лодки продолжали следовать в подводном положении до следующего дня, докладывая свои координаты командующему подводными силами. Затем он приказал им прекратить патрулирование и следовать в советскую военно-морскую базу Полярное. — Прим. автора.



21

Из предварительного доклада Гамильтона: «Позднее стало очевидным, что адмиралтейство рассчитывало на оставление эсминцев». Гамильтон прослужил на эсминцах большую часть своей службы на флоте и незадолго до этих событий отказался от назначения на должность командующего миноносными силами Флота метрополии. В то время в эсминцах ощущался острый недостаток; Гамильтон упомянул в разговоре с командиром крейсера «Лондон», что эсминцы Брума вряд ли принесут какую-нибудь пользу рассредоточенному конвою. — Прим. автора.



22

Автор имеет в виду С. Роскилла. — Прим. ред.



23

В книге «Дайте сигнал!» («Make a Signal») на стр. 149 Брум пишет: «Как правильно рассредоточить конвой, объясняется в „Своде сигналов“, но ни в этом руководстве, ни в каком-либо другом документе не объясняется, как сосредоточить конвой, если он рассредоточен». Ссылаясь на злополучные радиограммы адмиралтейства, он с чувством гнева добавляет: «Беспроволочный телеграф, изобретенный человеком сорок лет назад, для конвоя PQ.17 появился, по-видимому, слишком рано». — Прим. автора.



24

Даже сторожевые корабли были плохо оснащены для пла-кания в этих широтах. Карадэс записал, что «Ла-Малоне» запросил «Поппи»: «Сообщите ваше счислимое место». «Поппи» ответил: «Безнадежно!» — Прим. автора.



25

Вечером 5 июля штаб немецкой 5-й воздушной армии донес в штаб руководства войной на море в Берлине данные о положении кромки паковых льдов и добавил: «Корабли пройти туда не могли. Паковый лед тянется на 20–25 миль к северу, а дальше — сплошной лед». — Прим. автора.



26

Линейный флот адмирала Тови получил это сообщение приблизительно в то же время. В журнале боевых действий командира 99-го оперативного соединения адмирала Гиффена под датой 5 июля об этом записано: «В 03.00 из адмиралтейства получена радиограмма, в которой сообщается, что тяжелые корабли противника предположительно находятся севернее Тромсё, но ничего не говорится о том, в море они или нет». — Прим. автора.



27

После войны официальный историк (Роскилл) дал иное толкование этого сигнала Брума. Он написал: «Брум, с другой стороны, был уверен, что его эсминцам прикажут вернуться назад, чтобы защитить рассредоточенные суда, поскольку предсказывавшаяся угроза встречи с противником ослабла». Во второй половине дня 5 июля он сообщил адмиралу Гамильтону: «Я готов в любое время возвратиться назад», и это был «намек на то, что он хотел бы быть там, где ему предписывал быть долг». (Цитируется из доклада Брума, написанного им тремя днями позднее, когда он испытывал еще большую печаль, но был более благоразумным.) Правильно, конечно, что Брум в соответствии с практикой на флоте попадал в подчинение Гамильтона сразу же после присоединения к его эскадре и мог, следовательно, только «делать намеки». Однако полный текст сигнала Брума показывает, что он намекал на то, что хочет возвратиться и собрать свои корабли, ничего не сказав при этом о судах конвоя. Более подробно о действиях эсминцев см. в приложении 2 на стр. 369.— Прим. автора.



2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.