.RU

Эрих Мария Ремарк Жизнь взаймы - 13


* * *

Некоторое время Клерфэ сидел в баре отеля Риц. Потом он решил позвонить Лилиан. К телефону подошел портье.
– Мадам в отеле нет, – сказал он, узнав голос Клерфэ.
– Где же она?
– Мадам ушла. С полчаса назад.
Клерфэ прикинул: так быстро Лилиан не могла уложиться.
– Она взяла с собой чемоданы? – спросил он на всякий случай.
– Нет, сударь, мадам надела плащ.
– Хорошо, спасибо.
Плащ, – подумал Клерфэ. – С нее все станется, она может пойти на вокзал совсем налегке и уехать обратно к своему Борису Волкову, который куда лучше меня.
Клерфэ побежал к машине. Мне надо было остаться с ней, – думал он. – Что со мной происходит? Каким неуклюжим становится человек, когда он любит по-настоящему! Как быстро слетает с него самоуверенность! И каким одиноким он себе кажется; весь его хваленый опыт вдруг рассеивается, как дым, и он чувствует себя таким неуверенным. Нет, я не должен ее потерять!
Портье в отеле еще раз показал Клерфэ, в какую сторону пошла Лилиан.
– Не к Сене, сударь, – сказал он успокоительным тоном. – Направо. Может быть, ей просто захотелось еще раз пройтись, и она скоро вернется.
Клерфэ медленно ехал по бульвару Сен-Мишель. Лилиан услышала рев машины и сразу же увидела Джузеппе.
– А как же смерть? – спросила она Жерара, перед которым теперь стояла тарелка с сыром. – Что делать, если смерть еще печальнее жизни?
Меланхолично жуя, Жерар ответил вопросом на вопрос:
– Кто знает, может, жизнь дана нам в наказание за те преступления, которые мы совершили где-нибудь в ином мире? Быть может, наша жизнь и есть ад и церковники ошибаются, суля нам после смерти адские муки.
– Они сулят нам также и райское блаженство.
– Тогда, может, все мы падшие ангелы и каждый из нас обречен провести определенное количество лет в каторжной тюрьме на этом свете.
– Но ведь при желании срок заключения можно уменьшить…
– Вы говорите о самоубийстве! – Жерар с восхищением кивнул. – Но люди не хотят и думать о нем. Нас оно пугает. Хотя самоубийство – освобождение! Если бы жизнь была не жизнь, а огонь, мы бы знали, что делать. Выскочить из огня! Ирония заключается в том, что…
Джузеппе уже второй раз проехал мимо кафе, на этот раз он появился со стороны площади Эдмона Ростана.
Ирония – это все, что нам остается, – подумала Лилиан. – И иногда, например при таких проповедях, как эта, ирония весьма соблазнительна.
Она наблюдала за Клерфэ, который так пристально разглядывал лица прохожих, что не замечал ее, хотя она сидела в десяти шагах от него.
– Если бы все ваши желания исполнялись, чего бы вы потребовали от судьбы? Какое ваше самое большое желание? – спросила она Жерара.
– Я хочу только несбыточного, – не задумываясь, ответил поэт.
Лилиан с благодарностью взглянула на него.
– Тогда вам нечего больше желать, – сказала она. – Вы все уже имеете.
– Я и не желаю себе ничего, кроме такой слушательницы, как вы! – заявил Жерар с мрачной галантностью и прогнал художника, который закончил портрет Лилиан и подошел к их столику. – Навсегда. Вы понимаете меня!
– Дайте сюда ваш рисунок, – сказал Клерфэ разочарованному художнику.
Он вошел в кафе и сейчас неодобрительно разглядывал Жерара.
– Убирайтесь, – сказал Жерар. – Разве вы не видите, что мы разговариваем? Черт побери, нам и без вас достаточно мешают. Гарсон, еще две рюмки перно! Выкиньте этого господина вон.
– Три, – сказал Клерфэ, садясь.
Художник продолжал стоять молча около него в весьма красноречивой позе. Клерфэ дал ему денег.
– Здесь очень мило, – сказал он, обращаясь к Лилиан. – Жаль, что мы раньше сюда не ходили.
– Кто вы, незваный гость? – спросил Жерар, все еще почти уверенный в том, что Клерфэ что-то вроде сутенера, который прибегает к обычным хитростям, чтобы познакомиться с Лилиан.
– Я, сын мой, директор сумасшедшего дома Сен-Жермен де Пре, а эта дама – одна из наших пациенток. Сегодня у нее выходной. Что-нибудь уже случилось? Я опоздал? Гарсон, заберите нож. И вилку тоже.
Любопытство пересилило в поэте скептицизм.
– В самом деле? – зашептал он. – Я всегда мечтал о том…
– Можете говорить громко, – прервал его Клерфэ. – Больной нравится ее положение. Абсолютная безнаказанность. Она не подчиняется никаким законам, что бы она ни сделала, вплоть до убийства, – ее оправдают.
Лилиан засмеялась.
– Дело обстоит как раз наоборот, – сказала она, обращаясь к Жерару. – Этот человек – мой бывший муж. Он убежал из психиатрической лечебницы. Для его заболевания характерно то, что он считает сумасшедшей меня.
Поэт был не дурак. Кроме того, он был француз. Поняв все, он поднялся с очаровательной улыбкой.
– Некоторые люди уходят слишком поздно, а некоторые – слишком рано, – заявил он, – надо уходить вовремя… так сказал Заратустра. Мадам, завтра вас будет ждать здесь стихотворение, я оставлю его у официанта,

* * *

– Как хорошо, что ты пришел, – сказала Лилиан. – Если бы я легла спать, то не увидела бы всего этого. Не увидела бы этого зеленого света, не узнала бы сладости бунта. И этой трясины и мошкары над ней.
– Иногда мне за тобой трудно угнаться, – задумчиво произнес Клерфэ. – Прости меня. За неделю с тобой происходит столько превращений, сколько с другими женщинами не происходит за годы; ты похожа на растение в руках йога: за несколько минут оно успевает вырасти и расцвести…
И умереть, – подумала Лилиан.
– Я спешу, Клерфэ, – сказала она, – мне многое надо наверстать.
Он поцеловал ей руку.
– Я дурак. И с каждым днем становлюсь все глупее.
– А кто назовет себя мудрым? Может быть, мы станем такими в будущем.
– Иногда ты бываешь мудрой. И это пугает меня,
– А меня нет. Ведь все это одни слова. Ими жонглируешь, когда не хватает сил идти дальше; потом их снова забываешь. Они похожи на всплески фонтана: к ним прислушиваешься какое-то время, а потом начинаешь слышать то, что нельзя выразить словами.
Клерфэ огляделся вокруг. Внезапно ему показалось, что они с Лилиан окружены невидимой стеной тишины, которая приглушает уличный шум. Проникая сквозь нее, он напоминает журчание фонтанов или шелест листвы, колеблемой ветром. Эта тишина сильнее бури, – подумал Клерфэ, – ибо она была вначале и будет в конце, и сама буря родилась из тишины.
– Я тебя очень люблю, – сказал он.
Все замерло вокруг. Даже внезапно вспыхнувший в кафе скандал не нарушил тишины. Откуда-то в мгновение ока появился полицейский, несколько алжирцев горячо жестикулировали, какая-то девушка поносила все на свете, по улице с криком пробегали мальчишки-газетчики. Только Клерфэ и Лилиан сидели молча, казалось, они опустились в стеклянных скафандрах на дно незнакомого и беспокойного озера; они не испытывали никаких желаний и были полны любви.
– Пойдем, – сказала наконец Лилиан. – У меня в комнате еще осталось вино.

Платье – это нечто большее, нежели маскарадный костюм. В новой одежде человек становится иным, хотя сразу это не заметно. Тот, кто по-настоящему умеет носить платья, воспринимает что-то от них; как ни странно, платья и люди влияют друг на друга, и это не имеет ничего общего с грубым переодеванием на маскараде. Можно приспособиться к одежде и вместе с тем не потерять своей индивидуальности. Того, кто понимает это, платья не убивают, как большинство женщин, покупающих себе наряды. Как раз наоборот, такого человека платья любят и оберегают. Они помогают ему больше, чем любой духовник, чем неверные друзья и даже чем возлюбленный.
Лилиан все это знала. Она знала, что шляпка, которая идет тебе, служит большей моральной опорой, чем целый свод законов. Она знала, что в тончайшем вечернем платье, если оно хорошо сидит, нельзя простудиться, зато легко простудиться в том платье, которое раздражает тебя, или же в том, двойник которого ты на этом же вечере видишь на другой женщине; такие вещи казались Лилиан неопровержимыми, как химические формулы. Но она знала. также, что в моменты тяжелых душевных переживаний платья могут стать либо добрыми друзьями, либо заклятыми врагами; без их помощи женщина чувствует себя совершенно потерянной, зато, когда они помогают ей, как помогают дружеские руки, женщине намного легче в трудный момент. Во всем этом нет ни грана пошлости, просто не надо забывать, какое большое значение имеют в жизни мелочи.
Как хорошо, когда освоишь эту науку, – подумала Лилиан. К тому же она была почти единственная, еще доступная ей. У нее не осталось времени для того, чтобы оправдать свою жизнь чем-то большим; у нее не было времени даже для бунта. Бунт, о котором она мечтала когда-то, она уже совершила и теперь по временам начинала сомневаться в своей правоте. Сейчас ей осталось только одно – свести свои счеты с судьбой.
Кровотечение в Венеции, по всей вероятности, укоротило ее жизнь на много дней, а то и недель, но она не хотела впадать в уныние, не хотела жаловаться и раскаиваться. Проще сказать себе, что теперь ей потребуется меньше денег на жизнь и что поэтому можно купить лишнее платье. Это платье она выбирала с особой тщательностью. Сначала ей хотелось приобрести что-нибудь экстравагантное, но потом она остановилась на очень скромном платье, самом скромном из всех, что у нее были. Экстравагантным было то платье, которое ей подарил Клерфэ; так она выразила свой протест против Тулузы и того, что она понимала под этим словом.
Лилиан знала – все это можно считать довольно-таки дешевыми трюками. Но она была теперь так далека от всех больших и почтенных трюков, с помощью которых люди пытаются сделать свою жизнь сносной, так далека, что для нее уже не существовало различия между великим и мелким. Чтобы уверовать в маленькие трюки и наслаждаться ими, нужно не меньше, а может, даже больше самодисциплины, мужества и силы воли, чем для того, чтобы поверить в те большие трюки, которые носят звучные названия. Так думала Лилиан. Вот почему покупка платья доставляла ей столько же радости, сколько другим доставляет философский трактат; вот почему любовь к Клерфэ и любовь к жизни все время путались в ее сознании; вот почему она жонглировала ими – то подбрасывала в воздух, то ловила: ведь она знала, что скоро они все равно разобьются. На воздушном шаре можно летать, пока он не опустился, но к нему нельзя привязать собственные дома в Тулузе.

* * *

Прогуливаясь по авеню Георга Пятого, Лилиан встретила виконта де Пестра. Увидев ее, он изумился.
– У вас такой счастливый вид! Вы влюблены?
– Да. В платье.
– Очень разумно! – сказал Пестр. – Любовь без страха и без трудностей.
– Такой не бывает.
– Нет, бывает. Это составная часть той единственной любви, которая вообще имеет смысл, – любви к самому себе.
Лилиан засмеялась.
– И вы считаете ее любовью без страха и трудностей? По-видимому, вы сделаны либо из чугуна, либо из губки.
– Ни из того, ни из другого. Просто я детище восемнадцатого века, я слишком поздно родился и разделяю судьбу всех запоздалых потомков: меня не понимают. Хотите я расскажу вам об этом подробней?
– Не обязательно. Но я с удовольствием выпью чашку кофе на террасе у укке.
– Хорошо.
Их посадили за столик, освещенный заходящим солнцем.
– Сидеть на солнце – это почти то же самое, что говорить о любви. Вы все еще живете в том маленьком отельчике на берегу Сены?
– Видимо, да. Иногда я сама начинаю сомневаться в этом. По утрам, когда я открываю окно, мне часто кажется, что я спала в самой сутолоке, посреди площади Оперы. А по ночам у меня бывает такое чувство, будто я лежу в тихой лодке или плыву на спине, широко открыв глаза, и течение уносит меня вниз по Сене.
– Какие у вас странные мысли, – сказал Пестр, пригубив рюмку шерри. – Может, вы все же выпьете вина вместо кофе?
– Нет. Который час?
– Пять часов, – удивленно ответил Пестр. – Разве вы пьете по часам?
– Только сегодня. – Лилиан сделала знак официанту. – Вы уже что-нибудь слышали, мосье Ламбер?
– Ну конечно! Передают из Рима. Уже несколько часов. Вся Италия сидит у приемников или высыпала на улицу, – взволнованно сказал официант. – С минуты на минуту в гонки вступят самые мощные машины. Мосье Клерфэ едет с мосье Торриани. Они не будут чередоваться. Торриани сопровождает его в качестве механика. Ведь это гонки спортивных машин. Принести вам радиоприемник? Он у меня здесь.
– Принесите.
– Вы интересуетесь автомобильными гонками?
– Этими – да.
– Что это за гонки?
– Тысячемильные гонки в Брешии.
Официант принес портативный радиоприемник. Он был страстным болельщиком и уже несколько часов следил за ходом гонок.
– Машины выпускают одну за одной, каждые несколько минут, – объяснил он Лилиан. – Самые быстроходные стартуют под конец. Это – гонки только по секундомеру. Сейчас будет передача из Милана. Пять часов – они передают последние известия.
Ламбер покрутил рычажки настройки.
– У мосье Ламбера – лучший приемник во всей Франции, – сказала Лилиан.
Из приемника раздался треск. Миланская радиостанция начала передавать политические новости; диктор явно торопился, словно никак не мог дождаться, когда перейдет к спортивным известиям.
– Сейчас вы услышите передачу из Брешии, – начал он наконец совсем другим голосом. – Часть гонщиков уже в пути. На Рыночной площади собралось столько народу, что люди буквально не могут пошевельнуться…
В приемнике что-то захрипело и зафыркало. Потом сквозь гул голосов явственно донесся рев мотора и через мгновение замолк вдали.
– Еще кто-то умчался, – взволнованно прошептал мосье Ламбер. – Это, наверное, Альфа или Феррари!
На террасе стало тихо. Кое-кто из любопытных подошел к их столику, другие повернули головы.
– Кто ведет гонки?
– Об этом еще рано говорить, – разъяснил мосье Ламбер авторитетно, – самые мощные машины только выходят на дистанцию.
– Сколько машин участвует в гонках? – спросил Пестр.
– Почти пятьсот.
– О боже! – сказал кто-то. – И какое расстояние им надо преодолеть?
– Свыше тысячи шестисот километров, сударь. При хорошей средней скорости это часов пятнадцать-шестнадцать. А может, и меньше. Но в Италии идет дождь. В Брешии сильная гроза.
Передача кончилась. Мосье Ламбер унес свой приемник в ресторан. Лилиан откинулась на спинку стула. Она видела перед собой летнее кафе, освещенное тихим золотистым послеполуденным солнцем, слышала легкое позванивание льдинок в бокалах и стук фарфоровых блюдечек, которые посетители клали одно на другое, чтобы показать, сколько вина они выпили, – и в то же время перед глазами Лилиан стояла совсем другая картина, бесцветная и прозрачная, как медуза в воде, так что за ней можно было различить стулья и столы кафе, и одновременно очень ясная и отчетливая: Лилиан видела серую Рыночную площадь в Брешии, слышала безликий шум, следила за тем, как призраки машин проносились один за другим, машин, в которых было две искорки жизни, двое людей, охваченных только одним желанием – рискнуть своей головой.
– В Брешии идет дождь, – повторила она. – А где, собственно говоря, находится Брешия?
– Между Миланом и Вероной, – ответил Пестр. – Не согласитесь ли вы сегодня поужинать со мной?

Повсюду клочьями свисали гирлянды, оборванные дождем. Мокрые полотнища флагов с шумом ударялись о флагштоки. Гроза неистовствовала. Можно было подумать, что и в облаках несутся друг за другом невидимые машины. Искусственный гром чередовался с раскатами грозы; реву машин на Рыночной площади вторил грохот на небесах, прорезаемых молниями.
– Осталось еще пять минут, – сказал Торриани.
Клерфэ сидел за рулем. Он не ощущал особого напряжения. Клерфэ знал, что у него не было шансов на выигрыш, но в то же время он знал, что во время гонок всегда происходит много неожиданностей, особенно во время длительных гонок.
Он думал о Лилиан и о арга Флорио. Тогда он позабыл Лилиан, а потом начал ее ненавидеть, потому что вдруг вспомнил о ней в самый разгар гонок и это ему мешало. Гонки казались ему важнее, чем Лилиан. Теперь все переменилось. Клерфэ был не уверен в Лилиан, но не понимал, что причина этой неуверенности лежит в нем самом. Я даже не знаю, осталась ли она в Париже, – подумал он. Утром он говорил с Лилиан по телефону, но из-за этого шума утро вдруг стало бесконечно далеким.
– Ты послал телеграмму Лилиан? – спросил он.
– Да, – ответил Торриани. – Осталось еще две минуты.
Клерфэ кивнул. Впереди них уже никого не было. Теперь весь оставшийся день и часть ночи самым важным человеком на свете станет для него судья с секундомером в руках. Так должно было быть, – подумал Клерфэ. – А вышло не так. Лучше бы я посадил за руль Торриани, но сейчас уже слишком поздно.
– Двадцать секунд, – сказал Торриани.
– Слава богу!
Стартер сделал знак, и машина ринулась вперед. Люди кричали ей вслед.
– Стартовал Клерфэ, – громко объявил диктор. – Торриани едет механиком.

* * *

Лилиан вернулась в отель. Она чувствовала, что у нее поднимается температура, но решила не обращать на это внимания. Теперь у нее часто поднималась температура, иногда на градус, а иногда и больше, и Лилиан знала, что это означает. Она поглядела в зеркало. Зато по вечерам выглядишь не такой измученной, – подумала она и усмехнулась. Лилиан вспомнила о новом трюке, изобретенном ею; благодаря ему повышенная температура превратилась из врага в ежевечернего друга, который придавал ее глазам блеск, а лицу – нежное оживление.
Отойдя от зеркала, Лилиан увидела сразу две телеграммы. Неужели Клерфэ… Ее сердце сжалось от страха. Но разве что-нибудь может случиться так скоро? Секунду Лилиан пристально смотрела на маленькие сложенные и склеенные бумажки. Потом осторожно взяла одну из них и распечатала. Телеграмма была от Клерфэ: через пятнадцать минут стартуем. Потоп. Не улетай, Фламинго.
Отложив первую телеграмму, она распечатала вторую. Ей все еще было страшно, но и вторая телеграмма оказалась от Клерфэ. Зачем он все это делает? – подумала Лилиан. – Неужели он не понимает, что любая телеграмма во время гонок может только напугать?
Лилиан открыла шкаф, намереваясь выбрать платье для вечера. В дверь постучали. На пороге стоял портье.
– Я принес вам приемник, мадемуазель. Вы без труда поймаете Рим и Милан.
Он включил приемник в сеть.
– А вот вам еще телеграмма.
Сколько он их еще пришлет сегодня? – подумала Лилиан. – Не лучше ли было бы посадить в соседней комнате сыщика? Лилиан выбрала платье. Она решила надеть самое последнее, которое прозвала венецианским. Потом Лилиан распечатала телеграмму. Клерфэ желали успеха. Почему она попала сюда, эта телеграмма? В комнате было почти темно; Лилиан еще раз взглянула на подпись: Хольман. Она долго не сводила глаз с этого имени. Потом отыскала место отправления. Телеграмма была послана из санатория Монтана.
Очень осторожно Лилиан положила листок бумаги на стол. Сегодняшний день принадлежит призракам, – подумала она, опускаясь на постель. – В коробке радиоприемника сидит Клерфэ, он только и ждет момента, когда сможет заполнить ревом своей машины комнату, а теперь еще эта телеграмма, – кажется, что в окошко заглянуло множество молчаливых лиц.
Это была первая весть из санатория. Лилиан туда не писала. Ей не хотелось писать. Ведь она оставила санаторий навсегда. Она была совершенно уверена в том, что не вернется обратно, прощание с санаторием было окончательным. Лилиан чувствовала себя подобно летчику, который, израсходовав над открытым морем половину своего горючего, не повернул назад, а полетел дальше.
Долгое время Лилиан сидела неподвижно. Потом она включила приемник. Из Рима передавали спортивные известия. Казалось, в комнату ворвался ураган, сквозь шум слышались фамилии гонщиков, названия селений и городов, знакомые и незнакомые – Мантуя, Равенна, Болонья, Аквила, перечень часов и секунд; диктор взволнованным голосом сообщал о выигранных минутах так, словно он говорил о святом Граале; потом он перешел к поврежденным водяным насосам, к заклинившимся поршням, сломанным бензопроводам; обо всем он повествовал таким тоном, словно это были несчастья мирового масштаба. В полутемную комнату неудержимым потоком хлынули гонки, неистовая погоня за временем, за каждой секундой, но люди гнались там не за жизнью, они боролись за то, чтобы быстрее промчаться по мокрым спиралям шоссе, мимо орущей толпы, за то, чтобы быть впереди на несколько сот метров и оказаться первыми в каком-либо пункте, который через секунду надо покинуть. Эта бешеная гонка длилась много часов подряд. Машины стрелой уносились из уродливого провинциального городишка, словно за ними по пятам гналась атомная бомба, и все для того, чтобы на несколько минут раньше пятиста других гонщиков примчаться в тот же отвратительный провинциальный городишко.
Почему меня это не трогает? – думала Лилиан. – Почему гонки не захватили меня так, как они захватили миллионы людей, выстроившихся в этот вечер и в эту ночь вдоль дорог Италии? Разве не должны были они опьянить меня больше, чем всех остальных? Разве моя собственная жизнь не походит на гонки?
Разве сама она не неслась вперед, стараясь как можно больше урвать от судьбы, и разве она не гналась за призраком, который мчался впереди нее, как заяц-манок мчится перед сворой собак на охоте?
Говорит Флоренция, – торжественно сообщил чей-то голос из радиоприемника. Лилиан опять услышала перечень часов и минут, фамилии гонщиков, марки автомобилей, средние скорости участников соревнования и наивысшие скорости отдельных гонщиков. А потом тот же голос с небывалой гордостью возвестил: если лидирующие машины не снизят темпа, они достигнут Брешии в рекордное время.
1 ... 7 8 9 10 11 12 13 14 15 2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.