.RU

Дэвид М. Галеф Молчание сонного пригорода - 3


Последним он рассмотрел мальчика-азиата с гладким и спокойным лицом, вздернутым носом и шапкой черных волос. Он стоял подбоченясь, футболка слегка задралась и открыла аппетитную полоску живота выше брюк. Но он улыбался в фотоаппарат, как будто знал какой-то секрет, как будто знал фотографа. С таким выражением, будто он видел того, кто на него смотрит, из-за этого человек отвел глаза. Он снова прочитал подпись под фотографией, но имен там не было.
Пока макароны остывали, человек перемешивал их ложкой и дул на них. Он по очереди жевал то макароны, то огурец, смакуя разницу между красным и зеленым вкусом, хотя из-за сочетания горячего и холодного у него болели зубы. Ближе к концу он затеял игру с макаронами, стараясь удержать в ложке как можно больше маленьких колечек, не уронив ни одного в тарелку, пока они не упадут в его голодный рот.
Дочитав газету, он чуть-чуть посидел, как будто чтение и еда плохо синхронизировались. Он стал щелкать всеми пальцами по очереди и досчитал до семи, когда несколько суставов никак не захотели щелкать. Наконец он встал, чтобы заварить себе кофе и достать из белого кондитерского пакета с черной надписью «Булочная Прайса» десерт, большое печенье с кусочками шоколада. Он поднялся, отнес тарелку и чашку в Голубую комнату, но сначала достал из ящика кухонного стола ножницы и аккуратно вырезал из газеты фотографию второклассников.
Он положил вырезку в папку из коричневой бумаги, помеченную заглавием «Детский мир», которая уже еле закрывалась от подобных вырезок, и опять сунул ее в ящик. Но когда он отвернулся от стола и пошел в Голубую комнату, она превратилась в телевизионный салон с креслом — на самом деле выброшенным диванчиком из кинозала, недостаточно большим для двоих. В другом углу комнаты стоял ободранный «сони» с 56-сантиметровым экраном, на макушке которого примостился черный видеомагнитофон «Минолта», похожий на прямоугольную шляпу. Рядом стояла стопка кассет, в том числе большая подборка полнометражных диснеевских мультфильмов. Вчера он на три дня взял в видеопрокате полудокументальный фильм о беспризорниках в Сиэтле под названием «Бродяги». Он поставил кассету и сфокусировался на мальчишке, который носился вверх-вниз по улице на скейтборде, но вскоре ему стало не по себе, кресло полуобнимало его, и он от нечего делать стал стучать по подлокотникам. От набитого желудка у него появилось чувство, будто он расплылся шире своих обычных очертаний, словно амеба в брюках. Образ собаки улетучился, хотя он может вернуться позднее. А сейчас он только и дожидался, когда откроет полученную посылку, но откладывал до подходящего момента.
В последний раз глотнув кофе, он выключил видеомагнитофон. Может быть, пора зайти в Темницу. Открыв дверь в Голубую комнату, он сделал вид, что спускается в подвал. Темница на самом деле была ванной комнатой, неожиданно большой, но сырой, в ней пахло плесенью и холодным потом. В ванне стояла конструкция из выброшенных деталей домашних тренажеров с какими-то странными креплениями, похожими на упряжь. На соседней стене на высоте детского роста были закреплены наручники. Он глубоко вдохнул, вбирая в себя атмосферу. Забравшись в ванну, он закрепил себя ремнями, а последний ремешок туго затянул зубами. Стоя на коленях, он практически мог повиснуть. Когда он закрывал глаза, как теперь, он мог превратиться в того азиатского мальчика с тоненькими ручками, поднятыми, как бы сдаваясь, с гладкими подмышками, в которые можно впиться ногтями, с мягким животом и пупком-пуговкой. И маленьким, как колибри, пенисом.
Когда его глаза привыкли к полумраку, он перевел взгляд на Хлюпостул, небольшой, обтянутый кожей деревянный стул с прорезанной в сиденье круглой дырой и ножками, привинченными к подставке. Он вытянул шею, представляя свою голову под стулом, как будто он просовывает язык в кого-то, кто извивается наверху. Но одновременно у него в голове щелкнуло, и он вообразил, как он сидит на стуле, слабый и невинный, а снизу его щупает что-то влажное. Наполовину его фантазии состояли из проекций тела, его отчаянного желания, находившего на него во время приступов.
Он скорчил гримасу, изображая гиену, потом свинью, потом волка. Так они играли в игру под названием «дикий детеныш», которой его научила тетя: один строит рожи, рычит и воет по-звериному, а другой отгадывает, что это за зверь. Одна часть его хрюкала, а испуганный ребенок визжал. Потом он высунул волчий язык.
Его голова качалась вверх-вниз, из стороны в сторону, язык высунут, стесненный ремнями позвоночник выгнулся дугой. Когда ему надоело, он освободился, дернув застежку, которая иногда заедала. После целого бессвязного дня он почувствовал себя лучше, как будто физическим напряжением ему удалось дисциплинировать какую-то вялую лень. Боль производила на него бодрящее, даже проясняющее действие. Он сжимал и разжимал руки, выходя из ванной, пробуя свое обновленное тело.
В Желтой кухне он тщательно вымыл посуду губкой и мылом, подолгу задерживаясь на каждой тарелке. Все тарелки нужно было поставить в сушилку под нужным углом. Только потом он вернулся к оставленной на табуретке коробке. Оттягивая миг, стараясь не торопиться, он тренировал терпение, как боевое искусство.
Он взял коробку, словно она была хрустальная, и отнес в спальню, где на поблекшие обои были приклеены плакаты с пастельными самолетами, поездами и машинами. У дальней стены стояла двуспальная кровать с аккуратно отогнутым стеганым покрывалом. Часы в виде Микки-Мауса на ночном столике показывали без нескольких минут десять, но человек обычно ложился спать рано. Он осторожно поставил коробку на кровать и быстро разделся. Под подушкой лежали аккуратно сложенные серые трусы с Гуфи и растянутая бейсбольная майка — его взрослая пижама.
В качестве обратного адреса на коробке значился абонентский почтовый ящик в Миннеаполисе, и отправитель тоже знал только номер анонимного ящика в Фэрчестере. Человек взял старые материны ножницы, похожие на птичий клюв, и разрезал обертку. Вот оно: полный набор мальчиковой одежды, разложенный по пластиковым пакетам, от брючек защитного цвета до футболки с круглым вырезом. Истинной наградой оказалось детское нательное белье с пятном мочи и узкой коричневатой полоской пота по краям — с нежным, слегка терпким запахом, так же отличающимся от едкой мужской вони, как ягнятина от баранины.
Еще один вечерний ритуал перед сном. Он прошел в ванную, примыкавшую к спальне, щелкнул выключателем и уставился на себя в зеркало. У него было бледное лицо без морщин, похожее на детское, если бы не взрослая щетина на подбородке и не синеватые круги под глазами. Он попробовал улыбнуться, но вышло похоже на гримасу, улыбка превратилась в зевок, его рот раскрывался все шире, пока не стал шириной с пол-лица. Хватит — сейчас никаких волков. Он опять улыбнулся, и на этот раз получилось: губы выжидающе раздвинулись, чуть приоткрыв верхние зубы, взгляд дружелюбный. Он погладил себя. Молодец.
Вернувшись в спальню, он включил шум океанского прибоя, лег и натянул детские трусы на лицо. Глядя сквозь переплетение хлопчатобумажных волокон, он видел мальчика, бегущего по пляжу, маленькие бедра натягивают ткань, гладкие руки двигаются взад-вперед. «Мой милый ангелочек», — пробормотал он. Он начал гладить себя, потом массировать и наконец схватился, как за теннисную ракетку, и стал яростно накачивать. Он кончил на простыни, вытерся салфеткой и рухнул на спину без сил.
Перед тем как заснуть, он вдруг вспомнил, что так и не распаковал то, что осталось в багажнике машины, но теперь ему было все равно.
Глава 3
Я был на полпути к дому Мэри Роренбах, как вдруг вспомнил про листок и стал с такой яростью шарить по карманам, что Алекс, который на заднем сиденье вытрясал душу из «Геймбоя», крикнул:
— Папа, смотри на дорогу!
— Ты лучше следи за своими пришельцами, — сказал я ему, пока в его игрушке, что-то такое вроде «Звездных владык», бибикало и пищало. — Ты чуть не лишился линейного крейсера.
Ладно, поищу потом. Мы живо добрались до Роренбахов, потеряв несколько кораблей-разведчиков, и к нам из-за решетчатой двери выглянула Мэри, у нее был такой вид, будто ей не терпится бежать на свидание, — только сегодня Мэри присматривала за Алексом. Мы собирались на ужин к Мирноффам.
— Привет, Алекс! — Мэри непринужденно скользнула к нему на заднее сиденье, но проявила достаточно сообразительности, чтобы не отвлекать его от финала, требовавшего концентрации. На ней были самые обычные джинсы, футболка и босоножки на черной платформе, которые в том году считались последним писком моды.
— Привет. — Алекс наградил ее недовольной мальчишеской гримасой, опустив лицо.
На самом деле Мэри ему нравилась. Это была девушка с воображением: в прошлый раз она придумала играть под столом, воображая, что это пещера, и Алекс до сих пор не мог забыть игру. К тому же у нее хватало ответственности, чтобы не заваливаться с приятелем на наш диван, уложив ребенка спать.
— Ты же не сердишься на меня? — Она сморщилась с поддельным беспокойством.
— Н-нет… — Бип-бип. — Я просто пытаюсь разделаться с последним инопланетянином. — Машина повернула на перекрестке. — Ну папа, я из-за тебя промазал!
— Ты прав, принимаю всю вину на себя.
Мы проехали сквозь сумеречные лучи, которые проникали сквозь большие клены и дубы, почти сросшиеся над серединой улицы. Минивэны и внедорожники стояли у домов. Фэрчестер — симпатичное местечко всего в двадцати милях от Нью-Йорка, он приобрел репутацию обиталища зажиточных горожан задолго до того, как появился термин «спальный пригород». Никаких типовых сборных домов, всего лишь несколько одноэтажных коттеджей с пологой крышей, а у старых особняков не участки, а целые поместья. Риджфилд, кстати говоря, считается более бедным районом Фэрчестера, он граничит с Хиллсайдом, там мы и живем. Дома больше похожи на коробки, а начальная школа оборудована не по первому классу, как остальные четыре. Но качество образования высокое, не ниже цен на недвижимость (и налогов на имущество), которые держат систему на плаву. Джейн добиралась до Манхэттена за сорок пять минут, а Алекс мог пешком ходить в Риджфилдскую начальную школу.
Когда мы приехали домой, Алекс выскочил из машины и крикнул Мэри: «А ну, поймай меня!» Она побежала за ним в дом. Зайдя на кухню, я нашел на столе свой листок, он лежал исписанной стороной вниз, столь же незаметный, как похищенное письмо из рассказа Эдгара По, — или столь же вопиющий, как неоплаченный счет. Видела его Джейн или нет? Я не знал, да и спросить не мог. На этот раз не будет никаких промахов. Я пошел в кабинет и засунул листок среди прочих бумаг в среднем ящике стола, который запирался на хиленький замочек с торчащим ключом. Потом я поднялся в нашу спальню. Джейн была в душе. Когда она собирается куда-то, она всегда тянет до самой последней секунды, полагаясь на какие-то внутренние часы, и выходит за дверь ровно через десять минут после того, как нам пора было выехать.
А мне надо было только побриться, чего я никогда не делаю по выходным, за исключением тех случаев, когда мы уходим. Моя электрическая бритва, как назло, лежала в ванной. Если б я был женат на мужчине, я бы спокойно вошел и побрился перед настенным зеркалом. Но Джейн, да и большинство других женщин, насколько я понимаю, обязательно должны быть в ванной одни, и любое непрошеное вторжение вызывает их гнев. Не знаю, то ли дело в сохранении элевсинских мистерий, то ли в выщипывании бровей, но есть что-то в женщине, которая находится в ванной, что говорит «НЕ ВХОДИТЬ», даже если вы женаты лет десять.
С другой стороны, если я не доберусь до этой треклятой бритвы, то уже я буду опаздывать. Так что, подождав, пока время терпело, я вежливо постучался в дверь.
— Извини, — пробормотали, проскальзывая в ванную и отводя взгляд от того, чего мне не следовало видеть, что бы это ни было.
Из-за занавески, где только что смолк шум воды, раздался болезненный вздох. Краем глаза я заметил, как одна безупречная обнаженная рука поднимается к расплывчатому пятну головы.
— Ну что опять… — начались причитания, которые я знал уже наизусть.
— Слушай, не начинай. Мне только взять бритву. Я побреюсь в другой ванной.
— Я что, даже на минуту не могу остаться одна?
Надо было мне отдернуть занавеску — имел бы удовольствие увидеть обнаженную горгону. У нас был такой обычай, когда я делал вид, что хочу застать ее врасплох, а она… ну да ладно. Сейчас больше всего меня мучает то, что все наши перепалки идут по одной и той же наезженной колее и никак не могут свернуть.
Я придерживался буквализма и здравого смысла, но ни то ни другое в подобных ситуациях не работает.
— Даже на минуту? Господи, да ты здесь торчишь уже полчаса…
— И что?
— …а я не собираюсь захватывать твой театр военных действий. Я всего-то зашел взять бритву. Никак иначе я не мог до нее добраться, разве что дыру в стене просверлить.
— Мог бы и подождать.
— Я всегда тебя жду. — И это правда, хотя она заявляет, что всегда ждет меня. — Не понимаю, почему мы не можем вместе находиться в ванной. Знаешь такое слово — вместе? Кажется, мы этому учим нашего сына.
Молчание. Потом:
— Ты уже нашел бритву?
— Да. Но я не понимаю, почему нельзя просто…
— Нам обязательно сейчас говорить об этом?
— Нет, — сказал я, взяв бритву, и шнур потащился за мной, как дохлая змея. — С удовольствием поговорю об этом после дождичка в четверг.
Это объясняет, почему мы ехали к Мирноффам в гробовом молчании. У Джерри Мирноффа, коллеги по психиатрическому цеху, и его жены Кэти, иллюстратора детских книжек, был дом в Довкоте, самом роскошном районе Фэрчестера. Мы знакомы с Джерри еще с тех пор, как жили в Бруклине. Джейн и Кэти появились позже, хотя сразу же подружились, и, кстати сказать, Джейн никогда не упускала возможности купить книжку с иллюстрациями Кэти.
Колеса машины зашуршали, подъезжая к дому, освещенному поддельными японскими фонарями из камня. Дом задумывался как нечто фрэнк-ллойд-райтовское, но в результате получился низкорослый великан. Размах крыльев у него был действительно впечатляющий — под пятьсот квадратных метров. Мы припарковались, загородив два «шевроле», и вышли из машины, так и не сказав ни слова. Джейн несла бутылку божоле, как второго ребенка, который у нас так и не родился. На крыльце мы обменялись злыми гримасами с выражением «веди себя прилично».
У них был полифонический звонок, что-то напоминавшее мотив из «Инопланетянина». В дверях нас встретила Кэти в оранжево-желтом восточном платье, хотя современная эпоха давным-давно распрощалась с подобными нарядами и тужурками в стиле Неру. Она никогда не была худышкой, но теперь казалось, что ее тело как-то изменилось, хотя трудно было сказать из-за свободного покроя платья. Я прямо-таки чувствовал, как Джейн в ледянисто-голубой водолазке без рукавов и темно-синей юбке, наилучшим образом открывавшей ее натренированные теннисные ноги, думает: «Что же будет в следующий раз, гавайский халат?»
— Майкл! Джейн! — Джерри восторженно замахал руками, стоя у обшитой деревянными панелями стойки, вполне соответствовавшей ретроинтерьеру.
Гавайская рубашка висела на его костлявой фигуре, как на вешалке. Он тряс шейкер для коктейлей, громадную хромированную емкость, которую НАСА могло бы отправить на Луну вместо космического аппарата.
— Кажется, здесь все знакомы.
Фрэнсис и Фрэнсес Конноли, чета высокооплачиваемых юристов, Джейн как-то прозвала их «мистер и миссис Адвокаты». Оба в синих пиджаках, спины прямые как струнка. У них было двое идеальных детей, которые уже потихоньку начинали сутяжничать у себя в классе. Обычно Фрэнсес играла в теннис в паре против Джейн и проигрывала. На дальнем конце дивана развалилась Мэвис Тэлент, художница по керамике, партнерша Фрэнсес по теннису и главная причина их всегдашних проигрышей. Рядом с ней примостился ее муж Артур Шрамм, финансовый консультант. Всего от трех браков у них было трое испорченных детей. Они были одеты в рубашки, юбку и слаксы ярких основных цветов, их спины согнулись от многочасовой слежки за детьми. Но программа сегодняшнего вечера явно не предусматривала детей. Саманту, своевольную дочку Мирноффов на три года старше нашего Алекса, сослали в ее комнату с телефильмом о несовершеннолетних правонарушителях или чем-то еще в таком роде.
Джерри торжественно наполнил шейкер бомбейским джином, вермутом — вермутом скорее по названию, чем по существу, — и пригоршней кубиков льда. И стал подскакивать вверх-вниз то на одной, то на другой ноге, исполняя нечто вроде танца для заклинания алкоголя. Получившийся коктейль разлили по стаканам и раздали гостям, и он тут же подействовал. В ледяном мартини содержится что-то действующее на передний мозг, как заморозка, от него немеют нервы, которые контролируют запреты. На кофейном столике стояли закуски, в том числе соус из черной фасоли и кукурузы, который в то лето подавали везде, и я макнул в него кусочек начо, вроде как бросил якорь.
Джейн заговорила с Мэвис и Фрэнсес про теннис, разбирая утреннюю игру. Я уже слышал этот анализ, хотя и не в таких доброжелательных выражениях. Сейчас Джейн говорила об игре так, как будто все произошло совершенно случайно. «Ах, иногда просто везет», — заявила она, прелестно пожав плечами. Господи, иногда она бывала такая милая. «Она к подружкам относится лучше, чем к тебе», — съязвил Сногз. «Занеси в список минусов», — устало сказал я ему. Как бы то ни было, этот разговор не предназначался для меня. Я повернулся к Фрэнсису, который сидел рядом со сложенными руками.
— Как идут дела? — спросил я, потому что не смог придумать ничего более любезного для того, чтобы начать разговор. Вариант «Много уже засудил несчастных вдов?» мне показался сомнительным.
— Лучше всех. — Он удовлетворенно отпил мартини и потянулся за черешком сельдерея. — Мы с Фрэнсес пытаемся провести наш прошлый отпуск в Мексике за счет компании. — И только легкое движение ее губ подсказало мне, что он, возможно, шутит.
Мэвис спросила Джейн, как ей работается в банке со скорпионами.
— Трудно, но я получаю огромную отдачу, — с изумлением услышал я ответ жены (это я изумился, а не она). «Господи, если сегодня по мою душу явится еще один идиот начальник, я вырежу целую деревню» — мне она высказывалась примерно в таком духе.
Она взяла кусочек джикамы с тарелки с сырыми овощами и с удовольствием захрустела. Разговор стал шире, Джерри пустился в рассуждения о клятве Гиппократа, а Мэвис сказала что-то нью-эйджевское об искусстве и самореализации. Кэти постаралась не отстать и высказалась в том духе, что глазировка горшков — не такая благодарная работа, как иллюстрирование детских книжек, но не в этом главное. Самоуничижение кончилось, началось самоутверждение — или лицемерие. Когда на повестке дня возникли дети, собеседники продолжали попытки посадить друг друга в калошу.
— Господи, в последнее время с ними вообще невозможно совладать. — Мэвис завертела головой, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Им хочется идти сразу во все стороны.
В основном подальше от дома, насколько я слышал. Их сына недавно поймали на автобусной станции в Буффало, когда он пытался убежать в Канаду. По правде сказать, как только кончилось выступление Мэвис, я заметил, что Артур слегка пихнул ее ногой.
— Дэниел начал ходить на уроки фортепиано, — присоединилась Фрэнсес. — Я думаю, музыка необходима для духовного роста.
— Какие пьесы он играет? — Кэти взяла у меня пустой стакан и передала его Джерри, который наполнил его и передал обратно.
— Мы пока еще сами не разобрались, — пробормотал Фрэнсис, доказывая, что, по крайней мере, он способен на сарказм, хотя бы в отношении детей. 4 5 6 7 8 9 ... 37 2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.